Многомерная история по Валянскому и Калюжному

Чудинов Валерий Алексеевич


Так получилось, что, найдя однажды и обнаруживая вновь и вновь датировки по Яру, я сблизился с последователями А.Т. Фоменко, объединившиеся в группу Хронотрон. В этой статье я хотел бы прокомментировать книгу двух авторов [1] в разделах «Предисловие», «Введение», и в нескольких главах.

Оглавление:
  • Введение в хронотронику.
  • Предисловие.
  • Почему история ничему не учит.
  • «Античная» наука и наука Нового времени.
  • О парадигме.
  • Научная революция.
  • Проблема хронологии.
  • Обсуждение.
  • Заключение.
  • Литература.
  • Комментарии
  • Введение в хронотронику.

    «Знания превращаются в научные, когда целенаправленное собирание фактов и их описание доводится до уровня их включения в систему понятий, в состав теории… Иначе говоря, под понятием «наука» понимают и деятельность по получению нового знания, и результат этой деятельности – сумму полученных к данному моменту с ее помощью знаний, образующих в совокупности научную картину мира…» [1:574].

    На первый взгляд – прекрасное определение, тогда как с моей точки зрения пригодное для знания, которое впервые оформляется в науку. Такого на сегодня осталось не слишком много, да и в предыдущие века считалось, что человечество познало почти всё, а то, что не познано, составляет крошечную часть по сравнению с тем, что познано. Но и тут имеется противоречие: новое эмпирическое знание на первых порах не имеет еще собственной теории, и потому в методологии науки такое знание получило название «преднауки». Совокупность знаний действительно создаёт картину мира, однако мы знаем несколько таких картин: мифологическая, религиозная, философская, естественнонаучная, гуманитарная. В своё время первый три казались строго научными, однако, уже, начиная с XIXвека, позитивисты отказывали гуманитарным знаниям в статусе научных; для них наукой было только естествознание, тогда как всё остальное – метафизика, то есть, философия. Иначе говоря, с позиций каждой последующей формы общественного сознания предыдущая казалась весьма нестрогой (а в случае позитивизма – даже следующая форма). Но после того, как Томас Кун показал тесную взаимосвязь естествознания с социумом (а последний у него выступает под именем «научное сообщество») стало ясно, что вне социума нет и не может быть никакого знания – ни донаучного, ни самого научного.

    Всё осложняется, когда новое знание НЕ включается в систему понятий, в состав теории. Тогда его можно назвать «псевдонаука», «лженаука» и т.д., а деятельность по получению нового знания, и результат этой деятельности – сумму полученных к данному моменту с ее помощью знаний, образуют в совокупности лженаучную картину мира. Более того, лиц, которые занимаются такого рода деятельностью (если они только не входят в узкую группу «неприкасаемых лиц», «небожителей») не только называют «лжеучёными», но могут даже назвать «шарлатанами» или «мошенниками», особенно, если их результаты начинают конкурировать с результатами признанных учёных. Никто не пытается проверить, насколько это альтернативное учение лучше или хуже академического в каких-то отношениях; оно отвергается по чисто социальным причинам: нет надлежащего образования, «образование есть, но не в том объёме» или «не с той специализацией», «нет большого опыта работы», «публикации произведены не в тех издательствах», «опубликованная статья не прорецензирована, или прорецензирована не тем учёным» и т.д. Всё это, по большому счёту, не имеет значения, ибо «дважды два равно четырём» независимо от уровня образования или научной репутации журнала.

    На мой взгляд, помимо науки уже ставшей, зрелой, имеется наука становящаяся. В ней не решены еще некоторые проблемы, которые будут решены тогда, когда будет накоплен некоторый багаж нового знания. Предъявлять к становящейся науке завышенные требования – всё равно, что требовать от трёхлетнего ребенка знания конституции страны или умения дифференцировать и интегрировать хотя бы в объёме средней школы. Именно поэтому новое знание в становящейся науке совершенно НЕ ОБЯЗАНО вписываться в существующие теории. У него позже появится своя теория.

    «Отвечая на вопрос, что исследуется, мы раскрываем природу предмета науки, тогда как отвечая на вопрос – как осуществляется исследование, мы раскрываем природу метода исследования… Метод настолько тесно связан с научным познанием мира, что каждый существенный шаг в развитии науки обычно вызывает к жизни новые методы исследования. Поэтому об уровне развития той или иной науки можно судить и по характеру применяемых ею методов» [1:574].

    И опять: в первом приближении верно, хотя по большому счёту неточно. В науке различают объект и метод, и то, что авторы понимают под предметом, обычно называется объектом. А предмет вырезается из объекта только с помощью частнонаучного метода, тогда как общенаучные, а тем более философские методы, а также применение логики и математики, как правило, новых наук не создают. И опять: авторы имеют в виду крупные естественные или науки, такие как физика, химия, геология, или лингвистика, история, политология, социология. Но такие науки уже созданы, и сейчас идёт процесс возникновения внутри них новых подразделений, а также переосмысления старых, так называемых вспомогательных наук.  

    Например, существует эпиграфический метод, который сводится к чтению надписей на родном языке или, чаще, на других языках, но написанных необычным способом: выдавленных на металле, выцарапанных на глине или  камне, вычеканенных на бронзе, вмятых шилом на бересте, сделанных зарубками на дереве и т.д. В задачу эпиграфики входят те проблемы, которые ставит перед ней историография (почему она и считалась всегда наукой вспомогательной): имеется ли на артефакте надпись, символ или рисунок; если имеется, то какому этносу принадлежит, желательно также знать время создания, хотя бы приблизительно. Полное решение эпиграфической задачи – это прочтение, истолкование и точный перевод надписи.

    Я, например, претендую на создание микроэпиграфического метода, который выявляет мелкие и слабоконтрастные надписи, а также надписи в составе иных графических средств: символов, узоров, орнаментов, рисунков. Результаты этих чтений образуют тело науки микроэпиграфики. Эта наука создаётся автоматически, но как наука прикладная. Для того чтобы она стала полноценной, она должна решать более сложные задачи, например, создавать некоторые исторические источники. В таком случае она в перспективе может перерасти в науку под названием микроэпиграфическое источниковедение, раздел уже существующей академической исторической дисциплины, источниковедения. После раскрытия датировки по Яру, она создаёт весьма точный массив исторических источников, хотя, разумеется, при их создании возникают свои проблемы.

    «Логическая связь в системе научного знания воспринимается как необходимая, вытекающая из фактов, или ранее установленных истин. Это именно та причина, по которой аргументированный результат научного познания выступает как нечто всеобщее и приобретает убедительную силу для людей, обладающих необходимой культурой мышления» [1:574].  

    Но ведь логическая связь существует не только у устоявшегося, но и у становящегося знания. Так что это – не критерий отличия признанной науки от непризнанной. – К большому сожалению, могу констатировать, что оба автора усвоили только внешнюю, необходимую часть методологии науки, но совершенно не задавались проблемой становящегося знания, к которому они как раз и относятся.

    Предисловие.

    «История науки – это история процесса накопления знаний многими поколениями людей, их осмысления и оформления в теориях учёных-одиночек, их пересмотра и применения в практике» [1:].

    С этим тоже нельзя целиком согласиться. Так называемые «учёные-одиночки» реально были лидерами, работавшими в рамках монастырей, или коллектива иных единомышленников, о которых, однако, в те времена не было принято писать. Знали только авторов книг или концепций. Так что и это утверждение, с точки зрения обыденного сознания верное, не слишком точно с позиций методологии науки.

    «Она давно выстроена историками, отшлифована ими и растиражирована в тысячах книг» [1:5]. И это тоже – скорее обычная точка зрения, нежели результат специального исследования. На заре моей научной деятельности я несколько лет сотрудничал с ИИЕТ – Институтом истории естествознания и техники АН СССР. И там выяснил, что специально историей науки занимается очень небольшое число исследователей. И это число не может быть большим, поскольку тут требуется соединение двух профессий – историка и специалиста в узкой научной области. Таких профессионалов не готовит ни одно учебное заведение. А когда мы начинаем исследовать любую конкретную область научного знания, то там конкретных исторических данных всегда очень немного, да и те нужно многократно проверять. Скажем, известно, что кто-то совершил научное открытие. Но тут же возникает вопрос: а что он открыл. Так, например, аптекарь Шееле, как говорят многие учебники, открыл кислород, даже держал склянку с кислородом в руках. Но реально Карл Вильгельм Шееле (1742-1786) впервые получивший глицерин, а также открывший тетрафторид кремния (1771 год), оксид бария (1774 год), мышьяковистый водород (1775 год), винную (1769 год), мышьяковую (1775 год), кремнефтористоводородную, фтороводородную (1771 год), щавелевую, мочевую (1776 год), молочную (1780 год), синильную (1782 год) кислоты, все-таки НЕ открыл кислород. В труде «Химический трактат о воздухе и огне» Шееле описал получение и свойства «огненного воздуха» и указал, что атмосферный воздух состоит из двух «видов воздуха»: «огненного» — кислорода и «флогистированного» — азота. Так что он открыл «дефлогисированный воздух», а не «кислород». Шееле первым получил и исследовал перманганат калия – всем известную "марганцовку", которая теперь широко применяется в химических экспериментах и в медицине, открыл сероводород.

    На этом примере мы видим, что историко-научный факт обладает своей спецификой, которую должен понимать историк науки, но которая ускользает от обычного историка. Обычный историк не заметит тут никакой разницы. Между тем – одно дело открывать соединения, и совсем другое – химические элементы. Так что ошибкой Шелле было не присвоение странного на наш взгляд названия кислороду и азоту, а их понимание как соединений, а не предела химического деления вещества.  

    «И вот мы стоим перед этой грандиозной монолитной постройкой, как некогда Николай Коперник перед хрустальным сводом Неба, и думаем: а действительно ли знание развивалось таким причудливым и сложным образом, нельзя ли представить процесс научного взросления человечества более живым, естественным и рациональным?» [1:5].

    Очень полезная и важная мысль. Но, как это ни покажется странным, человечество сначала изобретает что-то очень сложное, а потом ощупью, с трудом, приближается к более простому решению. Первый электродвигатель, придуманный в XIX веке, был наиболее сложным из всех возможных. Да и Коперник упразднил систему эпициклов и эпициклоид, придуманных для описания движения планет вокруг неподвижной Земли. Иначе говоря, более ранняя планетная астрономия была более сложной, чем его система. Вот и Всемирная история, написанная с христианских позиций, оказывается в меру теологической, в меру политизированной и в меру рационализированной, в то время как «новые хронологи», программа «Хронотрон» и я ищем естественноисторический процесс.

    В связи с этим я вижу свою задачу не в том, чтобы «разоблачить» «историков-лжецов», не в том, чтобы «сорвать маски с подлых обманщиков», а чтобы понять, где кончается истина и начинается неточность, заблуждение или сознательный обман. Я не буду на утреннике в детском саду громко кричать, что дед Мороз – это дедушка одного из детишек, а Снегурочка – учительница из соседней школы; я с удовольствие прослежу, какую радость они доставили малышам, и только если они не справились со своей задачей, я поговорю лично с ними. Точно так же и в историографии. Прежде, чем развенчивать существующую академическую историографию, полезную во многих отношениях, я хотел бы узнать, почему и как она сложилась. Пока я фиксирую расхождения между ней и надписями на исторических артефактах.

    И только позже, узнав, что и как внесли в нее теологи, политики и философы-рациоаналисты, я смогу понять, на каком историческом этапе она сыграла максимально позитивную роль, а на каком этапе от нее следует отказаться, либо ее подкорректировать.

    «Давайте попробуем, как бы грубыми мазками, описать то, что мы знаем. Но сначала определимся, что имеется в виду под словом «наука». Если наука – это деятельность людей по получению и первичной обработке знаний, то начало этого процесса лежит в доцивилизационном периоде, в каменном веке» [1:5]. Мысль понятная, но выраженная, на мой взгляд, неточно. Каменная индустрия – отнюдь не примитив, и пирамиду Хеопса нам сегодня вряд ли возвести. Неизвестно, какого уровня были знания в период расцвета каменной индустрии. Кроме того, автор игнорирует первичную систематизацию знаний в виде определенного мировоззрения, как если бы сами знания образовывали хаотичный массив.

    «Если науку воспринимать как форму общественного сознания, приведшего к появлению доказательного вида знания, то ее история начинается в древней Греции с VI века до н.э.» [1:5]. С высоты моего сегодняшнего понимания, полученного путём чтения текстов этой самой «древней» Греции, речь реально идёт от Скифии Яра примерно XIIвека н.э., а эта скифская мысль во многом повторяла утраченную науку Яровой Руси, Арконы. Поэтому те, исходные формы доказательности, мы пока не знаем. Да и сама книга авторов посвящена поискам более ранних форм научной мысли. Но авторов пока интересую грубые мазки: первичное знание – каменный век, доказательное знание – древняя Греция, и остаётся третья форма, которую они тотчас и провозглашают: «Наука как социальный институт – Новое время, XVI-XVII века, когда появились работы Иоганна Кеплера, Христиана Гюйгенса, Галилео Галилея, Исаака Нюьтона, когда возникли научные общества». – Выше я уже писал, что предполагать, будто бы наука прежде являлась деятельностью одиночек (хотя она оформлялась в книгах именно так), это некий околонаучный миф.

    «Нас интересует тот период развития науки, который предшествовал Новому времени, когда знание возникало, исчезало и вновь возникало по мере своей востребованности. Давать какую-либо хронологию и имена первооткрывателей этого периода очень сложно. Да, наверное, и не надо: время деталей еще не пришло. В первую голову следует разобраться с общей схемой, а она довольно удивительна» [1:5].

    Это читать приятно, ибо пока такую задачу – описать предысторию науки, вряд ли кто-то ставил перед собой.

    «Итак, начало науки как доказательного знания относится к Греции» [1:5]. Полагаю, что авторы тут повторяют не собственную, а утвердившуюся в общественном сознании и западную по происхождению истину. Но дальше они же показывают, что принятие такого положения приводит к удивительным выводам: «Каждому известно, что Греция – это прежде всего Балканы и острова Эгейского моря. Но вы будете удивлены: география возщникновения и развития греческой науки – это малая Азия, север Египта, Сицилия, юг Апеннинского полуострова. Общее у них – греческий язык, и не более того. Это – первая странность» [1:5]. – Так получилось в результате создания академической историографии в виде мифологии Нового времени. Перечисленные регионы, как я понимаю, входили в Скифию Яра и Славинию, с Иерусалимом в качестве одного из храмовых центров. А работы создавались на русском и греческом языках, и преимущественно на русском, но впоследствии именно русские работы были уничтожены.

    «Вторая заключается в том, что кроме древних греков никто ничего выдающегося для науки не сделал вплоть до начала Нового времени. Про римлян говорят, что они были прекрасные воины, но никчемные мыслители. Наследница Рима – Византия знаменита лишь тем, что в течение тысячелетия своего существования переписывала труды великих эллинов. Тысячу лет!» [1:5-6]. – Опять мы имеем дело с околонаучным мифом, мифом скалигеровской историографии, ибо «древняя» Греция и Византия – это разные аспекты одной и той же реальной истории. «Арабы тоже умом не блистали. Максимум, на что их хватило, если верить историкам, так это на перевод великих греческих трудов на арабский язык» [1:5]. Но и арабы, которые по скалигеровской историографии, вклинились между «древними» греками и Византией, существовали параллельно с ними в то же самое время.

    «Но вот Средневековье кончается, и Западная Европа, лишь только прочитав переводы хоть с греческого, хоть с арабского, сразу же сообразила, что к чему. Началось развитие науки в точности с того момента, на котором остановились древние греки» [1:6]. – Здесь авторы иронизируют. Закончить исследования в одной стране и через несколько веков начать их в другой с того же самого места совершенно нереально. И авторы поясняют это более детально.

    «Остается непонятным, как же могло происходить это тысячелетнее переписывание, если сами переписчики не понимали, чего они переписывают? При этом возьмите в расчёт, что не было еще книгопечатания, а значит, не существовало общих правил грамматики, синтаксиса, орфографии. А произнесение слов и их написание – две большие разницы. Кроме того, каждая наука имеет свой язык: набор терминов, имеющих вполне конкретное значение, и для непосвященного их правильное переписывание практически невозможно. Это всё равно, что переписывать текст, написанный от руки на иностранном языке. В результате получится полная ерунда. Но до нас дошли вполне осмысленные тексты!» [1:5]. – Авторы совершенно правы. Тут подчас даже современники не понимают своих исследователей, где уж тут говорить об отличном понимании сквозь несколько веков!

    «Вот еще одна загадка. Знание нельзя просто так «хранить». Так же, например, как для сохранения семян злаков нельзя просто сложить и накрыть дерюжкой, а надо постоянно высеивать, так и передача знания требует непрерывной работы научных школ, которые постоянно воспроизводят известное знание.

    А нам говорят, что рослее древнегреческого научного расцвета человечество всё в целом снова вернулось в доцивилизационный период, в каменный век, и проделало весь путь еще раз, чтобы с наступлением Нового времени ссылаться только на древних греков как на своих непосредственных предшественников!

    Что-то здесь не так. Получается уж очень искусственная схема. И не потому ли она такая, что первыми историками науки были европейцы? Не стали ли мы жертвой европоцентризма? Зная дальнейшую нашу историю, в это можно поверить» [1:6]. – Пока человечество себя воспринимало как  единый народ, ему было всё равно, в какой части света начинаются новации, ибо они потом всё равно доходили до провинции. Но по мере выделения отдельных частей человечества в виде этносов и территорий как неотъемлемой части государства возник определенный перекос, при котором некоторые государства стали лидерами, а другие – менее развитыми. Лидировать стала Европа, которая и постаралась показать, что все остальные страны должны ей подчиняться, поскольку она – передовая, а другие страны – отсталые. Иначе говоря, в жизнь проводился политический принцип господства Европы в культурном отношении.

    «Вот сегодня США формирует мнение, что вся наука может развиваться только у них; имей мы меньше письменных источников о прошлом, то они, с помощью Голливуда, объяснили бы нам, что Европа топталась на месте, пока Америка не указала ей правильный путь развития» [1:6]. На самом деле такая программа была создана во время президентства Джона Кеннеди в 50-е года ХХ века. «Кстати, в истории экономики они практически этого добились. Правда, если посмотреть, кто сегодня в Америке делает науку, то обнаружим среди учёных очень мало лиц, родившихся в США, и возвеличивание американской науки окажется совсем неправильным» [1:6].

    Почему история ничему не учит.

    Так называется первая глава раздела «Многомерная история». «Если бы во времена господства аристотелевской динамики, или в эпоху флогистонной теории в химии, или птолемеевской системы в астрономии вы стали бы объяснять людям, что их занятие – сплошное мракобесие и антинацчность, вас бы не поняли. ТОГДА эти уважаемые и общепринятые концепции природы не были ни менее научными, ни более субъективистскими, чем сейчас – наши современные. Они были просто другими, а в какой-то момент переменились» [1:7]. – Это – очень важное положение, учёт ИСТОРИЧНОСТИ взглядов, и недопустимости оценивать древнее состояние культуры сегодняшними мерками.

    «И что же получается? Оказывается, эволюция науки – не монотонное движение вперед от успеха к успеху, а скачки или «прорывы», в результате которых отрицается много из предыдущего этапа». – Правильно, диалектика процесса познания именно в этом и проявляется – в отрицании и в как бы возврате к далёкому прошлому.

    «А между тем, историками достижения прошлого оцениваются с сегодняшних позиций! Такой подход неизбежно искажает образ реального процесса. Ведь то, что было модным и общепринятым когда-то, практически не находит места в будущем и выпадает из анализа именно поэтому модные прежде воззрения стали противоречить новым взглядам. И наоборот, то, что в те времена было на обочине научного развития, вдруг выскакивает на передний план по той простой причине, что именно эти, некогда «неверные» мнения и оправдались. Анализ, выполненный без учёта этого феномена, спрямляет, а значит, искажает истинный ход эволюции» [1:7]. – Тоже очень верное замечание. Однако группа «Хронотрон» и академическая историография стоят на разных идеологических позициях. Группа Хронотрон (равно как и я) стоит на позиции идеала научного знания, то есть на понимании науки как приближения к истине. В то же время западная историография стоит на признании «европоцентризма во что бы то ни стало», и эта позиция в европейской историографии выходит на первый план. Отсюда и «многомерность истории», точнее, «историографии», постулируемая авторами. Иначе говоря, можно создать естественноисторическую историографию (какую и хотели бы сделать представители группы Хронотрон и я), можно – политизированную (которая и принята сейчас научным сообществом), можно – христианизированную (так называемая «Библейская история»), можно подать как «историю борьбы с дьяволом», можно – как последовательность заговоров (конспирологическая историография), и т.д. Это, видимо, авторы и понимают в качестве «многомерности».

    К этому абзацу имеется примечание: «Точно так же искажается смысл общественно-экономических отношений. У читателя современных книжек формируется, например, негативное отношение к рабству, и позитивное – к бунтам против власти. А ведь тогда понимание происходящего было совсем не таким» [1:7]. – Согласен. Вообще говоря, формы зависимости одного человека от другого и формы этого символического выражения в разные времена были разными, и иные рабы Греции жили гораздо лучше современных рабочих или служащих.

    «Вот, например, Василий Великий в комментарии на «Шестиднев» (шесть дней творения, описанные в книге «Бытие») говорит, что не стоит обращать внимания на рассуждения эллинских философов, раз они сами не могут достигнуть согласия. О чём тут речь? – Между христианским мыслителем Василием и нехристианскими (эллинскими) философами то коренное различие, что Василий философствовал, опираясь на Священное Писание, а эллины такой опоры не имели, они выдвигали и рассматривали собственные мировоззренческие концепции. (Кстати, одной такой концепцией, разве что написанной на еврейском языке, развилось в итоге само Священное Писание, ведь больше ему взяться неоткуда)» [1:7-8]. Замечу, что на создание современной академической историографии большое влияние оказало христианство. Ибо появление христианства означало прекращение существования в Западной Европе всех других религий, а также атеизма. Поэтому учение греков, реально одновременное с учением христиан, но  бытовавшее в других странах, в научных исследованиях и учебниках пришлось вынести за пределы христианской истории, отнеся его к периоду ДО рождения Иисуса Христа. Отсюда и сдвиг всей греческой учености из Средневековья и эпохи Возрождения в античность, существовавшую ДО Рождества Христова.

    «Но нам здесь важно не это, а то, что среди эллинов был огромный разнобой мнений, и каждый из учёных мог выбрать то из них, которое ему больше нравилось. Василий выбрал Священное Писание. И последующие историки выбирали, что им нравилось, создавая в современном им обществе ложное представление о прошедших временах. Встречая теперь в книгах заявления типа «еще древние греки знали, что …», задумайтесь, все ли греки знали это, и зачем им было нужно такое знание?» [1:8].

    Некоторый разнобой мнений – это отличная среда для развития науки, тогда как научное единомыслие, где шаг влево или шаг вправо приводит к научному расстрелу, не создает условий для движения науки вперёд, и лишь консервирует знание. Такое состояние монополизма бывает очень выгодно тем, кто поднимается на вершину научного Олимпа, но не создаёт благоприятных условий для рядовых исследователей.

    «Античная» наука и наука Нового времени.

    «Так, считается, что Аристарх Самосский в III веке до н.э. «предвосхитил Коперника, и если бы греческая наука была поразворотливее, то гелиоцентрическая астрономия могла бы начать своё победное шествие на восемнадцать веков раньше, чем это произошло на самом деле. Даже не вдаваясь в хронологическую проблему и не оспаривая время жизни Аристарха, можем сказать, что утверждать такое – значит, игнорировать весь исторический контекст.

    Ведь когда Аристарх высказал свою умозрительную идею, значительно более понятная геоцентрическая система удовлетворяла всем нуждам практики. Не было очевидных оснований для принятия гелиоцентрической системы всерьёз. Даже более тщательно разработанный проект Коперника не был ни более простым, ни более точным, недели давно известная система Птолемея, и отнюдь не сразу был востребован. Идея же Аристарха, выдвинутая задолго до Коперника, тем более не могла никого заинтересовать, оставалась малоизвестной, и не оказала влияния на науку своей эпохи» [1:8]. Другое дело, если Аристарха Самосского отделяли бы от Коперника всего несколько десятилетий. Тогда можно было бы предположить, что учение Коперника выросло именно на учении Аристарха. Но учение Аристарха выходило за представления Библии, поэтому самого исследователя было уместно рассматривать как жителя дохристианской Европы.

    «Но если «передовые» для своего времени теории нельзя переоценивать, то, с другой стороны, устаревшие теории тоже нельзя считать ненаучными лишь на том основании, что они были отброшены.

    Для того, чтобы правильно хронологизировать исторический процесс, его надо сначала понять. И при этом заниматься следует не историей имён, а историей идей. И при этом заниматься следует не историей имён, а историей идей. Как правильно сказал в своей замечательной книге «Структура научных революций» американский физик и историк Т. Кун, «надо не только стремиться отыскать в прежней науке непереходящие элементы, которые сохранились до современности, сколько попытаться вскрыть историческую целостность этой науки в тот период, когда она существовала. Интересен вопрос не о соотношении воззрений древних и современных научных положений, а скорее отношение между их идеями и идеями того научного сообщества, то есть, идеями их учителей, современников и непосредственных преемников в истории науки» [1:8]. Иначе говоря, интересно, насколько конкретный учёный шел в струе или опережал взгляды своего времени.

    «Если эволюция науки показывает нам, что эллинские воззрения в родстве со средневековой учёностью, что византийские и арабские учёные – современники или непосредственные преемники древних греков, то какие же у нас есть основания для того, чтобы разделять учителей и преемников сотнями лет?» [1:8]. – Возражение понятное, однако, сами авторы нарушают принятую ими методологию. Если принять во внимание, что данная историография составлялась в связи с победой христианства в XV-XVIвеках и окончательно закрепилась у Скалигера в XVIIвеке, то оставление греков в годы становления Ватикана как основного христианского центра могло бы вызвать закономерные вопросы верующих: как Святой Престол мирился с язычеством?

    «Для ранних стадий развития большинства наук характерно соперничество между множеством различных представлений о природе. Ведь первоначально цели исследований формировались внелогическим путём. Хоть и считается, что любое научное сообщество знает, каков окружающий нас мир, но это не так. Достаточно ознакомиться, например, с энциклопедическими работами Плиния (I век) или даже более поздними «интегральными» работами по естествознанию Ф. Бэкона (XVII век), чтобы обнаружить, что в них описана довольно путаная картина. Даже представления Бэкона о теплоте, цвете, ветре, горном деле и так далее, наполнены информацией, часть которой если и не вызывает смех у современного читателя, то только потому, что описание вообще малопонятно» [1:8-9].

    Довольно путаная картина возникла оттого, что общая атмосфера того времени была пронизана христианскими целями и ценностями. Если бы стояла задача развития строгой науки, вся путаницы была бы устранена.

    «Кроме того, древняя естественная история обычно упускает в своих неимоверно обстоятельных текстах как раз те детали, в которых позднее будет найден ключ к объяснению. Так, например, едва ли хотя бы одна из ранних «историй» электричества упоминает о том, что мелкие частички, притянутые натертой стеклянной палочкой, затем опадают: этот эффект казался «древним» механическим, а не электрическим» [1:9]. – Древние труды по электричеству обращали внимание именно на притяжение. А отталкивание, скорее всего, просто не замечалось исследователями, ибо оно происходило не в тот же момент времени, а спустя несколько минут. Возможно, считалось, что со временем данный эффект просто ослабевает.

    О парадигме.

    «Но как бы там ни было, некоторые общепринятые принципы, содержащие закон, теорию, их практическое применение и необходимое оборудование, в совокупности дающее нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования, – всё же существуют на любом этапе развития науки между ее рывками. Т. Кун предложил это назвать термином парадигма.

    Парадигмы приобретают свой статус потому, что их использование приводит к успеху скорее, чем применение конкурирующих с ними способов решения некоторых проблем, которые исследовательская группа признает в качестве наиболее остро стоящих» [1:9]. – И опять, авторы полагают, как и Томас Кун, что никакого давления ни со стороны правящих элит, ни со стороны правящей идеологии не существует. Как если бы не было «христианской историографии» или «марксистской историографии». Короче говоря, термин «научной сообщество», которое разделяет ту или иную парадигму, у Куна родственно «идеальному газу», у которого нет никаких взаимодействий между составляющими его молекулами. У Куна наука развивается как бы вне социума, внутри «научного сообщества», не обремененного ни финансовыми, ни классовыми, ни политическими, ни религиозными, ни военными проблемами (последние требуют закрытого режима работы).   

    «Например, от глубокой древности до конца XVII века не было такого периода, когда придерживались бы единственной, общепринятой точки зрения на природу света. Вместо этого было множество противоборствующих школ и школок, большинство из которых излагали ту или иную разновидность эпикурейской, аристотелевской или платоновской теории. Одна группа рассматривала свет как частицы, испускаемые материальными телами; для другой свет был модификацией среды; еще одна группа объясняла свет в терминах взаимодействия среды с излучением самих глаз. Помимо них были и другие варианты и комбинации этих объяснений.

    Каждая из школ черпала силу в некоторых частных метафизических положениях, и каждая подчеркивала именно тот набор свойств оптических явлений, который ее теория могла объяснить наилучшим образом. А нерешенные проблемы откладывали для дальнейшего исследования» [1:9]. Понятно, что пока не было специальных приборов, решить эту проблему было сложно.

    Я не буду более подробно цитировать проблему исследования света. Остановлюсь на других интересных проблемах, на научных революциях.

    Научная революция.

    «Переход к новому взгляду на мир – очень болезненный процесс. В такие периоды меняются представления о том, постановку какой проблемы нужно считать правомерной, или какое ее решение полагать закономерным. Усвоение новой теории требует перестройки прежней или даже ее полной замены, а также переоценки прежних фактов; требует такого революционного перелома, который редко оказывается под силу одному учёному и никогда не совершается в один день. Ничего удивительного, что историкам науки бывает весьма трудно определить точные даты на этом длительном пути» [1:11]. – Здесь высказаны как раз те мысли, которые я многократно привожу в своих статьях.

    «Почти всегда люди, которые успешно осуществляют фундаментальную разработку новой парадигмы, были либо очень молодыми, либо новичками в той области знаний, парадигму которой они преобразовали. Будучи мало связанными с предшествующей практикой, с традиционными правилами «нормальной науки», они быстрее «стариков» видели, что правила больше непригодны, и начинали подбирать другую систему правил, которая могла бы заменить предшествующую» [1:11]. – В моём случае это как раз оправдывается, ибо в эпиграфику, лингвистику и историческое источниковедение я пришел из философии и методологии науки, то есть, был здесь поначалу новичком, хотя и профессором. И нисколько этого не стесняюсь.

    «Такие кризисы в науке – процесс, трудно прослеживаемый поздними исследователями, и особую сложность представляет весь период до XV века. При отсутствии печатных изданий и сложностях в коммуникации между различными учёными сильно затруднялось распространение научного знания.

    Всё это в полной мере касается и истории. Она сегодня находится на том же уровне развития, что и аристотелевская физика, и своя научная революция ей еще предстоит» [1:11]. – Как видим, в предсказании научной революции в области историографии я не оригинален.

    «Кстати, надо иметь в виду, что люди меняют свои взгляды после смены парадигмы вовсе не из конъюнктурных соображений. Помните историю со светом? До научной революции учёные видели в световых явлениях корпускулярные свойства, после неё – проявление только волновых свойств. Причём читатель достаточно легко найдёт подтверждение и в истории политических революций, когда Россия из царской и православной стала сплошь социалистической и атеистической и быстро научилась видеть в царизме и православии одни только уродства, а спустя 70 лет вдруг увидела одни уродства уже в социализме и атеизме» [1:11-12]. – Иначе говоря, сами авторы полагают, что и взгляды на политику и церковь сами подвержены политическому и религиозному или атеистическому давлению.

    Проблема хронологии.

    «Вспомогательная историческая дисциплина, хронология, развивалась стараниями большого количества учёных. Иосиф Скалигер (1540-1609), наконец, создал ту хронологическую систему, которая в основных чертах дожила до нашего времени, став общепризнанной и традиционной» [1:27]. – Я полагаю, что Скалигер блестяще справился со своей задачей, соединив все требования науки и церкви, а также запросы европейской политики (скорее всего, Священной Римской империи германской нации). Понятно, что был изобретен историографический хронологический миф, но миф, удовлетворяющий многим требованиям.

    Ставлю ли я перед собой задачу разрушения этого мифа? – Нет, это определенная условность современной науки, как, например, в оперном театре вывешивается задник с изображением леса или озера, то есть картина театрального художника, и было бы нарушением этикета кричать на весь зал, что актёры вместе с театральным художником обманывают бедных зрителей. Зрителю сюда и пришли с желанием обмануться. Наука в разных своих дисциплинах ближе то к действительности, то к искусству. Что же касается исторической дисциплины, то, как мы знаем, она изучалась вместе с литературоведением на историко-филологическом факультете. Это происходило потому, что ранние историки называли себя «писателями» и создавали подлинно литературные произведения на исторические темы. Иначе говоря, историография в своих ранних проявлениях являлась не столько наукой, сколько искусством. Да и в наши дни историография любой страны начинается с анализа этнографических мифов и легенд, после чего вступали в строй свидетельства древних «писателей».

    Однако любой роман или миф имеют некий реальный прототип, а также конкретных писателей. Пока я задачу выявления писателей перед собой не ставлю, хотя не удивлюсь, если их обнаружу. Но меня интересует реальный прототип, чтобы можно было сказать, что именно было отражено в летописи и «зарисовке писателя», а затем оценить степень творческой фантазии историка.

    «Э. Бикерман в книге «Хронология Древнего мира. Ближний Восток и античность» так описывает процесс развития хронологии: «Используя труды своих предшественников, христианские историки поставили мирскую хронографию на службу священной истории» [1:27]. – Я специально прерываю тут цитирование, что обратить внимание на то, что тут написано открытым текстом. Повторю основные слова этой фразы еще раз: ХРИСТИАНСКИЕ ИСТОРИКИ поставили МИРСКУЮ ХРОНОГРАФИЮ на службу СВЯЩЕННОЙ ИСТОРИИ. Вот и разгадка разбросанности событий по разным эпохам.

    Представим себе, что мы решили создать некое учение, призванное завоевать если не целый мир, то хотя бы крупную страну или значительную часть Европы. Собственно говоря, особенно напрягаться нам не придётся, поскольку марксизм как раз и был создан именно как такого рода оружие (предназначенное для Великобритании, но пригодившееся в России). Однако во времена, когда религия значила гораздо больше, чем наука, нужно было создать некую версию ведизма, где один из посвященных должен был стать не просто мимом Яра или хараоном, но сыном Божьим. Поэтому нужно было вначале продумать его жизнь, число его учеников (сакральное число 12 как раз в сумме цифр составляет 3, божественную троицу), последний год, мученическую смерть, затем найти на эту роль исполнителя с подходящими параметрами. Им должен был стать не столичный житель, которого многие могли бы встречать на улицах, а житель провинции. Короче говоря, из реальных и придуманных свойств следовало создать Новый Завет.

    А позже было решено вообще отправить его в прошлое, чтобы никто из современников не мог бы с ним соприкоснуться. Но в той прошлой действительности необходимо было создать определенный исторический антураж страны его пребывания, его правителя, его граждан, нравов того времени. Иначе говоря, задачей второго плана было создание Ветхого Завета. Однако две эти задачи – чисто религиозные, и мы их обсуждать не будем.

    Но под эту древнюю Ветхозаветную страну нужно было переделать всю известную историографию, что составляло уже историографию не сакральную, но светскую. Итак, первой задаче было разведение дохристианской, языческой, и христианской истории. Необходимо было придумать страны языческой и христианской истории, к которым относился языческий Рим и христианский Рим. Теперь возникал вопрос, насколько нужно разнести языческий и христианский Рим во времени. Насколько я понимаю, это определялось тем  интервалом времени, на который был отправлен Иисус Христос в прошлое. Это – третья проблема.

    Четвертая проблема – это заполнить придуманный интервал некими императорами, князьями и событиями. И, наконец, пятая проблема, это устранение реальной исторической информации. Как решалась пятая проблема, я знаю. Осталось понять, как решалась третья и четвертая проблемы. «Этот «Канон» вошёл во вторую часть «Хроники» Евсевия Кесарийского, написанной около 300 года н.э., Был переведён Иеронимом и продолжен им до 378 года н.э. Компиляция Иеронима явилась основой хронологических знаний на западе. И. Скалигер, основоположник современной хронологии как науки, попытался восстановить весь труд Евсевия» [1:27-28]. – Понятно, что как Евсевий, так и Иероним не могли жить до смерти Иисуса Христа, то есть, до 1087 года. так что Евсевий составил историографию (возможно, уже несколько растянутую во времени) до своего времени, а Иероним продлил ее еще на 78 лет. Так что имена первых двух христианских историков нам сообщены, и я ими займусь в других работах.

    «Научность их подхода определялась Священным Писанием. По схеме Евсевия-Иеронима, «гражданская» история есть часть истории священной, ее продолжение и завершение. Раз прошлое изложено в Библии, значит, все упомянутые в ней события должны получить в хронологии своё место (точное время), начиная с самого первого: Сотворения мира. Все дохристианские приключения должны входить в историю. Все евангельские события должным быть учтены. Все перечисленные в писании названия народов и стран должны быть приложены к конкретным народам и странам» [1:28].

    Отдаление от реальной хронологии. У авторов мы видим подтверждение того гипотетического проекта действий, который я начертал выше в качестве третьей проблемы.

    «Посмотрим, что происходило за многие столетия между Евсевием и Скалигером. Об этом сообщает современник Скалигера Жан Боден (1530-1596): Иеремия прибавил (к схеме Евсевия) 50 лет» [1:28]. Итак, даже если Евсевий сообщил истину, то еще один историк, Иеремия, прибавил 50 лет. Получилось, что год рождения Иисуса Христа переехала из 1054 года в 1004-й. «Проспер Аквитанский – 60 лет, Пальмерий Флорентийский 1040 лет» [1:28]. В сумме они дали 1100 лет. В таком случае дата рождения переехала вообще в первый век до н.э., но, поскольку он был уравнен с первым веком до н.э., а четыре года могли опустить, дата рождения Иисус Христа переехала из 1054 в 1-й год н.э.

    Проспер Аквитанский жил якобы в 390—460 гг. н.э., а Пальмерий Флорентийский – его даты жизни мне отыскать не удалось.

    Обсуждение.

    Первое, что хотелось бы отметить – это то, что приведенный материал был посвящен методологии науки, и он наталкивает на размышления, заставляет думать. Авторы, историки науки, знакомы с творчеством Томаса Куна и некоторых других исследователей в области философии науки, однако, преследуя цели создать более или менее непротиворечивую историю науки, оказываются неточными в ряде собственных методологических высказываний.

    Ключевое положение авторов, по которым они видят своё отличие от «новой хронологии» А.Г. Фоменко и Г.В. Носовского – это «многомерная историография», которую они упорно называют «многомерной историей». Это создаёт неоднозначность термина. Сама история как первичная реальность была такой, какая она была, в этом нет никакой многомерности. Что же касается ее описания и интерпретации, то тут, действительно, может быть множество подходов. Однако, на наш взгляд, термин «многомерность» с этой точки зрения неудачен. Он хорош только в качестве брони от критики – дескать, группа «Хронотрон» рассматривает лишь одно измерение из возможных, а Скалигер рассматривал другое, и если мы допускаем свободу творчества в научных исследованиях, то наше измерение ничуть не хуже скалигеровского.

    На мой взгляд, в качестве научного термина он неудачен. В процессе обсуждения мы показали, что модель «нормальной науки» Томаса Куна явилась первой историко-научной моделью связи научных исследований с обществом, которая, если ее сопоставить с механикой, описывает как бы «свободное движение» внутри самой науки, то есть, развитие науки вне связи с общественным давлением, вне социальной силы. Но это и вполне понятно, ибо ряд наук, изучающих природу, и прежде всего, физика, действительно испытывает наименьшее давление со стороны общества. А наибольшее давление со стороны общества испытывает историография, чуть меньше, социология. Ибо задачей этих наук является не столько исследование человеческого общества, бывшего и настоящего, сколько через это исследование сделать рекламу нынешнему общественному устройству, государственному и политическому строю, господствующему этносу, а также показать, что в процессе их становления были достигнуты наилучшие результаты с точки зрения господствующей идеологии.

    Следовательно, какова идеология, таковы и выдающиеся достижения общества. Если мы живем в эпоху рационализма, то, следовательно, историография и социология показывают, что наше общество устроено наиболее рациональным способом. Если в идеологию заложена свобода личности или каких-то социальных меньшинств (малых этносов, иммигрантов, меньшинств иной сексуальной ориентации и т.д.), то две эти научные дисциплины должны показать, что наше общество в максимальной степени свободно. Если в идеологию заложена идея социальной справедливости, ликвидация класса эксплуататоров, то эти две дисциплины должны показывать, что мы живем в самом справедливом в мире обществе, где нет бедных и богатых (но зато одни и те же деньги в закрытых магазинах и прочих общественных заведениях имеют несравненно более высокую покупательную способность, о чём, впрочем, рядовым гражданам знать не нужно). Если в идеологию заложена идея божественного творения и исполнения божественных заповедей, то эти две дисциплины показывают путь от безбожного и многобожного общества к пониманию единого бога и ко всё лучшему исполнению его божественных предначертаний. Следовательно, мы живем в самом богоизбранном обществе, поскольку выполняем божественные заповеди наилучшим образом. Если же в идеологии преобладают идеи наилучших экономических показателей, то мы живем в самом эффективно устроенном и самом богатом обществе. – Список можно продолжить.

    Это – не многомерность. Это – общественная аксиология, социальная сила, конкретизированная в виде наивысших социальных ценностей. Большевики, взрывая православные церкви и расстреливая священников, боролись не за расчистку городских и сельских территорий и не за ликвидацию лиц в сутанах, они ликвидировали религию как одну из ценностей, поскольку насаждали другую ценность – социальную справедливость. Другое дело, что по мере укрепления собственной власти они в первую очередь почувствовали несправедливость именно «социальной справедливости» как ценности. Получалось, что находясь у власти, они должны были жить и в экономическом, и в культурном, и в политическом плане чуть лучше, чем обычный трудящийся. Свои же собственные законы не позволяли им получить крупную личную, а тем более, частную собственность. И на определенном историческом повороте они эту идеологию сбросили.

    Проводя аналогию с механикой, можно сказать, что авторы группы «Хронотрон» перешли от кинематики равномерного к кинематике равноускоренного движения, однако понятие «силы» еще не сформулировали и тем самым к динамике не перешли. Хотя один конкретный вид социальной силы, а именно давление христианской религии, они выявили (как бы аналог силы тяготения). И в этом – их огромная заслуга. «Надо признать, за следующие столетия археологи и историки действительно смогли многое прояснить и уточнить, и всё же хронологическая схема недалеко ушла от той трактовки событий, которую им дали церковные хронологи» [1:29].

    Понимая идеологическую силу, мы понимаем и направленность историографии. Для историографии коммунистов существовало два типа общества: эксплуататорское (антагонистическое) и коммунистическое. Причем  существовал «первобытный коммунизм» (его прототип Л. Морган узрел в резервациях американских индейцев на территории США) и «научный коммунизм», то есть бесклассовое общество; водоразделом между двумя типами общества стала Великая октябрьская социалистическая революция. Для христианской историографии Скалигера существовало два типа общества: дохристианское – варварское, языческое, полное суеверий и предрассудков, и христианское, вершина общественного развития. На заре человечества появились религиозные устремления (как, например, у австралийских аборигенов), потом тотемизм, фетишизм, далее многобожие, и, наконец, монотеизм. Но водоразделом между этими двумя типами общества явилось Рождение Спасителя, которое следовало определить не по книгам «писателей», хотя бы живших и в одно время с Ним, но по специальным вычислениям, дозволенных только христианским святым, например, Евсевию, Иерониму и некоторым другим. И по этой логике всех нехристиан следовало поместить ДО рождения Спасителя, а всех христианских мыслителей – ПОСЛЕ Него. И чем больше накапливалось христианских богословов, отцов церкви, тем весомее становилась христианская часть человеческой истории, что требовало всё более значительной хронологической дистанции. А это означало всё большее отодвигание даты Рождения Спасителя от реального времени жизни его конкретного воплощения.

    Мы видим, что при таком подходе реализуется принцип: нахождение водораздела во времени там, где он наиболее уместен с точки зрения идеологии. Скажем: какое событие с точки зрения коммунистической идеологии достойно упоминания как рубеж – революция 1905 года, ленские события 1912 года, февральская революция 1917 года, октябрьская революция 1917 года, победа в гражданской войне 1920 года, коллективизация крестьянских хозяйств 1929 года? Ответ однозначен: октябрьская революция 1917 года. До нее было единое гражданское общество, разделенное, однако по классовому признаку: помещики и капиталисты, и рабочие и крестьяне. После этого рубежа – возникли «белые» с отрицательной коннотацией (то есть, не белые и пушистые) и «красные» – с положительной (то есть, не «кровавые», а «наши»), контрреволюционеры («контра») и революционеры (коммунисты). Все беженцы из России автоматически становились «белыми», все рабочие – «красными». Колебаться в своём выборе в каком-то смысле еще позволялось до 1920 года, позже такие колеблющиеся подверглись если не репрессиям, то «чисткам».

    Так же и в церковной историографии. Тут на первое место выдвигался не хронологический принцип, а степень христианской продвинутости. Греческие философы, социологи, психологи и историографы не имели права жить в одно и то же время с «отцами церкви», они были этого не достойны. Их следовало  отодвинуть назад, до Спасителя. Но Римское государство, хотя бы то, куда входили места Его пребывания, было ближе к Нему, так что Рим и его деятели должны были оказаться ближе к дате Рождества Христова, чем греки. Кроме того, поскольку во времена Спасителя в Римской империи большинство населения еще были язычниками, оказалось возможным допустить язычество и в течение нескольких веков после Спасителя.

    Здесь у меня напрашивается аналогия с египетскими изображениями, где существовала «политическая перспектива»: самой крупной фигурой на картине был фараон. Его жена едва доставала ему до промежности, сановники – до колен, обычные люди – до середины голени, враги – до щиколотки. Здесь мы видим искажение пространства в силу политической аберрации. Но точно такое же искажение времени произошло в христианской историографии под влиянием богословской аберрации.

    Заметим, что, скорее всего, не христианство ориентировалось на фигуру Спасителя, а, напротив, из многих проповедников выбор пал на Ису Кресеня по христианским предпочтениям. Им мог бы стать и Иоанн Креститель, у которого, однако, не набралось нужного количества характеристик. Равно как творцом Великой октябрьской социалистической революции был объявлен Ульянов с его партийной кличкой Ленин (а их у него было более сотни), а не Лейба Бронштейн (Троцкий) и другие деятели революции. Иначе говоря, идеология первична, а конкретные события, даты, конкретные исполнители – вторичны. И историография всегда выбирает их не в момент события, а задним числом, по совокупности параметров, задаваемых идеологией.

    Именно поэтому скалигеровская хронология есть идеологема, подобно французскому революционному календарю с его месяцами, например, брюмером, или русские отрывные календари, с их первой строчкой «71-й год Великой октябрьской социалистической революции». Причем идеологема, лишь завершенная Скалигером в XVII веке, но создаваемая в течение не менее 5 веков, начиная с XII. Иначе говоря, это не «ошибка Иосифа Скалигера», как понимали его хронологию Фоменко и Носовский, и не оккультная схема сдвигов в понимании А. Жабинского. Я не сомневаюсь, что и «новые хронологи», и группа «Хронотрон» просто немного перестраховались, ожидая шквал критики в свой адрес, и для этого минимизировав свои обвинения. Вообще говоря, всем людям свойственно ошибаться, и «новые хронологи» просто персонифицировали все нелепости христианской хронологии, выбрав из цепочки христианских хронологов последнее звено. В то время как А. Жабинской постарался усмотреть в скалигеровской хронологии некую систему, в основе которой на его взгляд, лежали числа 666 и 333. И вот, наконец, С. Валянский и Д. Калюжный выявили реальную основу скалигеровской хронологии – христианскую идеологему. Честь им и хвала за этот вывод!

    Вместе с тем, констатировав этот факт, они не пошли дальше, не углубившись в саму архитектонику построения христианской историографии. А она, как я показал, требовала размещения событий До и После рождества Спасителя, на роль которого наилучшим образом подошел Иисус Христос. И сдвиги в христианской хронологии оказались не ошибкой и не продуктом сознательной нумерологии и кабалистики (хотя в какой-то степени и благодаря им), а пропорциональны длительности существования учения «отцов церкви» и христианских философов патристического и схоластического направлений. Впрочем, пока эти аналогии я предполагаю, для их выявления нужна особая работа.

    Такой подход объясняет творчество и Исаака Ньютона, и Н.А. Морозова. Исаак Ньютон стоял на позициях деизма, а не христианского теизма, то есть, он допускал наличие Бога только в бесконечно удалённой во времени точки, в момент сотворения мира, когда Бог сотворил Солнечную систему, в которой толкнул планеты, где после толчка он перестал влиять на них и они стали двигаться по законам небесной механики. Но точно также и в историографии он допустил, что Бог создал людей и человеческое общество, после чего общество развивалось по своим законам; Рождение Сына Божьего было для него не фундаментом историографии, а неким частным событием. Вообще говоря, вся наука Нового времени становилась атеистической, проходя ступени пантеизма и деизма к атеизму; однако если естествознание к началу XIXвека уже стало атеистическим, то историография свой фундамент пересматривать не стало. Именно поэтому труды этого исследователя в области механики были признаны гениальными, тогда как его исследования хронологии осуждались.

    «Последние годы жизни Ньютон посвятил написанию «Хронологии древних царств», которой занимался около 40 лет, а также подготовкой третьего издания «Начал», которое вышло в 1726 году. В отличие от второго, изменения в третьем издании были невелики — в основном результаты новых астрономических наблюдений, включая довольно полный справочник по кометам, наблюдавшимся с XIV века» (Википедия).

    «Будучи глубоко верующим человеком, Ньютон рассматривал Библию (как и всё на свете) с рационалистических позиций. С этим подходом, видимо, связано и неприятие Ньютоном Троичности Бога. Большинство историков считает, что Ньютон, много лет трудившийся в Колледже святой Троицы, сам в Троицу не верил. Исследователи его богословских работ обнаружили, что религиозные взгляды Ньютона были близки к еретическому арианству (см. статью Ньютона «Историческое прослеживание двух заметных искажений Священного Писания»). Внешне, однако, Ньютон оставался лояльным государственной англиканской церкви. На то была веская причина: законодательный акт 1698 года «О подавлении богохульства и нечестия» (англTheActfortheSuppressionofBlasphemyandProfaneness) за отрицание любого из лиц Троицы предусматривал поражение в гражданских правах, а при повторении данного преступления — тюремное заключение. Однако в письмах единомышленникам (Локк, Галлей и др.) Ньютон был достаточно откровенен.

    «Кроме антитринитаризма, в религиозном мировоззрении Ньютона усматриваются элементы деизма. Ньютон верил в материальное присутствие Бога в каждой точке Вселенной и называл пространство «чувствилищем Бога» (лат. sensorium Dei). Эта пантеистическая идея объединяет в единое целое научные, философские и богословские взгляды Ньютона, «все области ньютоновых интересов, от натурфилософии до алхимии, представляют собой различные проекции и одновременно различные контексты этой безраздельно владевшей им центральной идеи. Ньютон опубликовал (частично) результаты своих теологических исследований в конце жизни, однако начались они гораздо раньше, не позднее 1673 года. Ньютон предложил свой вариант библейской хронологии, оставил работы по библейской герменевтике, написал комментарий на Апокалипсис».

    Как видим, даже из очень сдержанного описания хронологических изысканий Ньютона авторами Википедии, отчётливо показано, что даже в XVIIIвеке рационалистический подход к хронологии мог закончиться весьма плачевно. За последующие два века влияние христианства на гуманитарные науки ослабло; по крайней мере, настолько, что уже можно было высказываться об отдельных несоответствиях хронологии. Что же касается ХХ века, то Н.А. Морозов издал многотомник под названием «Христос», где подверг критике христианскую историографию. Однако, поскольку за пять веков светская историография впитала в себя не столько основы, сколько подробности историографии христианской, пересматривать ее не было причин даже в период советского атеизма ХХ века. С другой стороны, кроме некоторых нелепостей, заметных только отдельным исследователям, скалигеровская историография нормально обслуживала потребности общества, а «вновь открывшихся обстоятельств» не было, то и причин для её пересмотра также не существовало.

    Но в XXIвеке ситуация изменилась. В постсоветской России христианский патриарх стал занимать очень высокое положение в новом обществе, а его слова о том, что славяне до христианства были дикими варварами, всколыхнули всё образованное постсоветское население, хотя он просто воспроизвёл один из христианских догматов (за советское время это положение не озвучивалось). Кроме того, благодаря интернету и программе Гугла «Планета Земля» оказалось возможным проанализировать степень правдивости некоторых положений существующей историографии, и увидеть их ложность.

    Заключение.

    Как и в вопросах веры, существующую историографию можно оставить как предмет поклонения верующих, что не исключает, однако, разработки естественноисторического подхода к историографии и составления хронологии, максимально приближенной к естественной последовательности событий. Этот подход потребует многолетней работы многих исследователей в обстановке нормальной работы, далёкой от сенсационности, хотя его противники (защитники существующей хронологии) шельмуют исследователей историографии, настаивают на их мнимом желании прославиться, обогатиться или обратить на себя внимание, что не имеет ничего общего с подлинной наукой. Так что данное направление исследований непременно продолжится со всё увеличивающимся размахом.

    Литература.

    1. Валянский С.И., Калюжный Д.В. Другая история науки. От Аристотеля до Ньютона. – М.: Вече, 2002. – 576 с.

Комментарии:

Быков Васипий
05.02.2014 12:02
Добавлю, на Египетской картине " Фараон, его жена и три ребенка " изображены Аэра ( солнце) Яр ( земля ) и три Луны т. е. лунно солнечный календарь С.З. Маяк - означает место отсчета С.З. Однако, знание эпох и места привязки их , веский аргумент , когда все надписи начинают говорить даты.
Быков Васипий
07.02.2014 12:02
После вашей статьи , взглянул еще раз на "Плащаницу" (ук. возраст 1896 лет ) , а смысловой порядок построения фразы " ЯР МАКАЖИ - ЯР МАРЫ," может звучать так: "Природа Земли - земля времени Солнца." .Ее можно сравнить с началом ( введением) Фестского диска, звучание " Время света - Время солнца земли, людей знаний " и дальше получается солнечный календарь и 10 -ть основных солнечных счетных природных кругов славянских. И религия" Иисуса " - хорошо прокомментирована нашими предками " Перевернутый счет Солнца и Земли." ( перевод с Тих.ик.)

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову