Комментарий к мыслям Пыхтина о революционном процессе

Чудинов Валерий Алексеевич


Издательство «Традиция» (traditciya.ru/)  в 2011 году выпустило книгу о веке революций [1]. Сергей Петрович Пыхтин – русский мыслитель, идеолог, общественный деятель. Родился 23 ноября 1946 года в г. Москва, окончил Всесоюзный заочный юридический институт. Был одним из инициаторов создания Союза русских общин. В 2003-2007 гг. – помощник депутата ГД А.Н. Савельева, 2007-20011 – главный редактор издательства «Клиония». Автор одного из официально зарегистрированных проектов российской Конституции (1993), автор нескольких сотен статей. Публиковался в журнале «Русский дом», «Москва», «Российская Федерация сегодня» и др. Скончался 11 мая 2011 года.

Оглавление:
  • Русские революции ХХ века. Общая характеристика процесса.
  • Гимн Российской империи.
  • Русский город как продолжение сельского быта.
  • Критика марксизма.
  • Причина противоречий.
  • Цитата из Маркса.
  • Что такое «оковы».
  • Трудности, связанные с «рабовладельческой» и «феодальной» революциями.
  • Перенесение западного опыта на Россию.
  • Какой революцией по характеру была революция 1917 года.
  • Грех политической русской элиты.
  • Оценка советской политической элиты.
  • Объективное и субъективное в репрессиях.
  • Репрессии как стихийное событие.
  • Обсуждение.
  • Заключение.
  • Литература
  • Русские революции ХХ века. Общая характеристика процесса.

     «Как выстроить картинку процесса, в котором мы живём, чтобы причины и следствия заняли свои места? Необходимо так изменить точку зрения, чтобы видимая иллюзия исчезла, миф рассеялся, и перед глазами предстала неискаженная действительность. Поимо мифов о русской экономике, мифов о социальном укладе, нам надо избавиться от мифов о собственном народе. Например, от мифа о том, что русский народ ленив, что он на печи лежит беспробудно уже не менее трехсот лет» [1:162].

    Действительно, мы уже несколько веков живём в мире иллюзий. Одна из них – вера в современную науку об обществе как в истину в последней инстанции. Из трёх составляющих объективного мира, а именно плотного мира, тонкого мира и человеческого духа, как представляли себе устройство мира наши предки еще в недавнем прошлом, Новое время Европы выкинуло тонкий мир (знатоков которого объявляли ведьмами и лицами, общавшимися с нечистой силой, и жгли на кострах инквизиции), а также человеческие представления (в устах Карла Маркса в работе «Немецкая идеология» термин «идеология» означал нечто вроде лжеучения или мракобесия). Осталась одна материя, что в применении к обществу означало наличие производительных сил в виде деятельного класса общества – рабов, феодальных крестьян и рабочих, вкупе с их средствами производства, и класса общественных паразитов – рабовладельцев, феодалов и капиталистов, которые только пользовались плодами труда класса деятелей. И это якобы порождало вечную борьбу между ними, которая должна была закончиться окончательной победой класса тружеников и уничтожением класса тунеядцев в ходе победоносной пролетарской революции. После которой, якобы, довольно скоро отпадёт государство и люди заживут в достатке, привольно и весело.

    Примитивность этой картинки была осознана не сразу. Любимый ученик Маркса Карл Каутский показал, что капиталист, оказывается, вносит свой вклад в так называемую прибавочную стоимость, которую Маркс трактовал только как неоплаченную часть труда рабочего. Причём вносит не только за счёт создания тех самых средств производства, которые использует рабочий, но и за счёт самой организации производства как внутри своего предприятия, так и путём встраивания своего предприятия в цепь производства между поставщиками и потребителями. Удачно организовал и удачно встроил – получил прибавочную стоимость, которую взял себе, но также частично – а частично поделился с рабочими. Оказалось, что капиталист – не мироед, не захребетник, а организатор производства, что давно знали представители немарксистских экономических учений.

    Однако в СССР марксистский миф развеян не был, а на самого Каутского был навешен ярлык «ренегат». Стало ли от этого лучше? Коммунизм за 70 лет построен так и не был, несмотря на огромный трудовой порыв советского народа, а когда перешли якобы «к рынку» (эвфемизм слова «капитализм»), то вместо капиталистов предприятия достались бывшей партийной номенклатуре, которая, хотя когда-то научилась организовывать производство и вписывать его в цепь поставщиков и производителей, но лишь в командно-административной экономике. Позже и это стало обременительным. А теперь она стала понимать производство как источник собственной ренты, за развитие которого душа не болела. И если производство умирало, новых собственников это не беспокоило, ибо в него не был вложен ни их труд, ни их капитал, ни их организационная хватка и сметливость. Зато бывшая партийная номенклатура правдами и неправдами получала себе новое производство, и снова его гробила. Иными словами, появился на деле тот самый класс общественных паразитов, против которого якобы и следовало совершить революцию. Получилось, что миф после его воплощения в жизнь привёл к той картине состояния общества, против которой он и был направлен. Это – не гримасы истории, а совершенно закономерная череда причин и следствий. Так что миф – это не безобидные фантазии, а судьба целого государства на протяжении столетия.

    Далее С.П. Пыхтин иронизирует по поводу ленивости русского человека: «Вот так лежит-полёживает, а тем временем как по щучьему велению появилась страна в одну шестую часть суши. Творцы мифов говорят, что русский народ не любит свою страну, а государство ненавидит. Почему же тогда русские насмерть стояли за свою землю, усеивая ее костями завоевателей и своими костями?

    Может быть, гнусные мифы о русском народе изобретают надежды и подлецы, заключившие между собой союз против России? Нет, русским, негоже верить этому злобному бреду. Нам ведомо другое – и тысячелетняя традиция русской духовности, и тысячелетняя история русской государственности, и тысячелетний опыт своеобразных форм русской демократии. У нас всё есть. Нет пока только достаточного числа честных и умных политиков, способных понять русскую душу и найти путь к возрождению страны. Хотелось бы видеть слуг народа, поднимающих Россию из пепла, осмысляющих ее историю спокойно, достойно, без заламывания рук и закусывания губ» [1:163].

    Здесь Пыхтин протестует против прямо противоположного мифа о том, что русский народ ленив, неактивен, инертен. Такой миф был удобен для бездарных правителей, которые вели русский народ совсем не в ту сторону, которая обеспечивала русским процветание и изобилие, а радели только о собственных интересах.

    Гимн Российской империи.

     «Смотрите, какая величественная картина открывается взору! В начале века Россия – огромная страна, богатая по своим абсолютным запасам и по производству, но жившая весьма умеренно по доходам на душу населения. Ведущие индустриальные страны были в состоянии обеспечить своим гражданам более высокий уровень существования, но Россия тоже не бедствовала и энергично развивалась. Настолько энергично, что никакое японское чудо не идёт в сравнение с этим русским чудом.

    Россия не была примитивной крестьянской страной с клеймом отсталости и нищеты. Сельский образ жизни у нас не был однозначно связан с сельскохозяйственным производством, и городские поселения не обособлялись от остального мира крепостными стенами и своим «магдебургским» правом. С древних времён Россия – страна городов, которые основывались, как правило, по берегам многочисленных и судоходных рек и озёр, соединённых между собой, русской системой дорог – зимой санными путями, в остальные времена года – водными. Подвергшись разрушительным набегам, страна несколько трансформировалась во внешних формах организации, но сохранила многое в своём внутреннем строе» [1:163-164].

    Полагаю, что этот панегирик России был бы еще более могучим, если бы автор знал, что Руси – не тысяча лет, а сотни тысяч лет, и что более древней историей не может похвалиться ни один другой народ!

    Русский город как продолжение сельского быта.

     «Города российские были ничем иным как сгрудившимися помещичьими усадьбами, продолжением привычного образа жизни в иных условиях. Индустриальный пейзаж промышленных зон в городах не пересекался с сельским усадебным пейзажем. Русский крестьянин в силу климатических условий трудился непосредственно на земле меньшую часть года, а в холодное время отправлялся на заработки, в отхожие промыслы, занимался ремеслом» [1:164].

    Вот, на взгляд Пыхтина, отличие русского крестьянина о европейского: участие в ремесле и в промысле. При всей близости слов «промысел» и «промышленность» понятие промысла не нашло себе места в учении политической экономии. Крестьянин строил дом, изготавливал мебель и предметы быта, создавал сельскохозяйственные орудия, занимался извозом. Иными словами – промышлял!

    «Символом нищеты русских поверхностно считался дом под соломенной крышей. Обожженная глина, из которой изготавливалась кровля сельских домов Европы, ценилась куда выше. Но солома – это просто местный и весьма практичный материал, а дом – не землянка. Солома на крыше – это не символ нищеты, а отражение скромности русского быта» [1:164-165].

    Я бы подобрал другое слово – отражение практичности русского быта. Солома всегда под рукой, ее не нужно покупать. Она неплохо справляется со своими обязанностями, если ее достаточно своевременно обновлять. Такой дом показался бы роскошным, если бы оценку ему давал африканец. Но оценивали русскую избу европейцы, обогатившие свою казну грабежом колоний и эксплуатацией более богатых климатических условий. А на взгляд грабителей нормальный быт здоровых людей всегда кажется бедным и примитивным.

    «В конце XIX века В. Ульянов (он же Ленин) написал толковую книжку «Развитие капитализма в России». Сейчас мало кто к ней обращается. А ведь будущий «вождь мирового пролетариата свёл воедино массу статистических данных и показал, что крестьянство является слоем мелких собственников-ремесленников

    У нас, правда, не было ни европейского капитализма, ни капитализма пролетариев. Крестьянской в нынешнем понимании слова России никогда не существовало. Поэтому не было и противоречий между городом и деревней. Наоборот, обеспечивалась относительная гармония природы и социума, образа жизни и производительных условий, в которых они развивались. Были сложности, но не было безысходности» [1:165].

    Тут я не могу согласиться с автором в отношении «толковости» книжки. Если бы она называлась чуть короче, «Развитие России», ее можно было бы назвать толковой. Тогда добытые Лениным статистические данные были бы применены по назначению. А так они там использовались в прямо противоположных целях – показать, что Россия не имела никакой национальной специфики, а в точности подчинялась закономерностям развития Западной Европы. Если вспомнить, что для Маркса типичной страной капитализма являлась Великобритания, а страной типичного феодализма – Россия, то данная работа Ленина, опровергающая Маркса, на мой взгляд, явилась наиболее антимарксистской. Недаром как раз работу Маркса о России в советское время на русском языке не издавали. Принеся в жертву вывод Маркса о России, но опираясь на его метод политической экономии, Ленин сильно рисковал своим именем в международном марксистском движении. И, как мы знаем из последующих событий, он не нашел в нём отклика – марксистская Западная Европа отвергла его как теоретика.

    Но зато, создав миф о существовании капитализма в России, и подкрепив его еще более мифологизированной работой «Империализм как высшая и последняя стадия капитализма», Ленин придал подготовке революции в России видимость научного обоснования. Так что книга Ленина является толковой только в плане подготовки разрушения России и в плане осуществления его личных амбиций.

    Критика марксизма.

     «Причины для революционного взрыва в начале века возникли из совершенно другой области. Совокупность условий, предшествовавших тому, что мы называем «Великой октябрьской социалистической революцией» показывает, что предпосылки для социалистического характера революции отсутствовали. Те проблемы, с которыми сталкивалась Россия, – это были проблемы роста, а не упадка и загнивания». 

    Очень интересная и правильная мысль Пыхтина. Та же проблема возникла и в Иране во время правления монарха шахиншаха Реза Пехлеви. А победой в революции стала полная исламизация страны и приведение к власти аятоллы Хомейни. Возможно, что результатами ряда революций этого года в арабских странах Северной Африки станет победа таких же радикальных группировок, например, организации «Братья мусульмане» в Египте. Словом, любая страна, которая встала на путь быстрой модернизации и индустриализации (я бы сказал, «ускоренной вестернизации»), начинает испытывать от своего ускорения воздействие противостоящей ей инерционной силы, которая в потенции может разорвать страну или сместить правящий режим. Особенно, если вовне найдутся добровольные помощники такому распаду. 

    «Социалисты и марксисты ошиблись, приняв муки родов за агонию системы, увидев в противоречиях рождающегося социально-экономического уклада его умирание, тем более, что капитализм, который возникал тогда в Европе, в России существовал лишь в зачаточной форме.

    Откорректировав в определенной степени эту ошибку, Ульянов открыл переход реально имевшегося в России хозяйства в новую стадию и НЭП, но тоже остался в плену марксистского заблуждения. Источник роста в России заключался в реформах второй половины XIX века, в реформах Александра II, продолженных Александром III на стадии приспособления вновь открытого качества к специфике России. Это были не столько контрреформы, сколько их адаптация к условиям самобытного развития. Контрреформами новую политику считали только догматики реформ» [1:166]. 

    Полагаю, что тут Пыхтин несколько сглаживает острые углы. Победив в социальном перевороте, Ленин не откорректировал ошибку, введя НЭП, а вместо нормальных экономических отношений ввёл режим военного коммунизма, занимаясь конфискацией и продразвёрсткой, иными словами, решительно ломал экономические условия существования русского государства. И только тогда, когда наломал дров и понял, что такую экономическую политику осуждают все слои общества, которые того и гляди сбросят эту власть, он сделал уступку в виде НЭПа. Уступку, а вовсе не коррекцию ошибки, ибо никакой «ошибки» в своих марксистских действиях он не усматривал.

    Причина противоречий.

     «Великие реформы создали такие предпосылки для огромного социально-экономического роста, что одновременно созрели противоречия между потребностями этого роста и обветшалыми институтами власти, методами патриархального управления. Русский паровой котёл взорвался из-за того, что власть не смогла приспособиться к потребностям и темпам роста» [1:166].

    Красивая фраза. Однако термин «власть» слишком расплывчат. Правильнее было бы сказать «русская политическая элита». – В связи со сказанным меня удивило одно обстоятельство, которое всплыло в связи с этим. Если основным орудием марксизма был классовый подход, то кажется странным, что за все 70 лет существования советской власти не возникло таких трудов, как «История русского крестьянства», «История русского пролетариата», «История русского дворянства», «История русских капиталистов» и, наконец, «История русской политической элиты». Тогда можно было бы подтвердить тезис Маркса о том, что вся история человечества есть история борьбы классов. Полагаю, что как раз потому такие труды созданы и не были, что их материал скорее опроверг бы, нежели подтвердил названный тезис. Так что их отсутствие – это как раз очко в пользу критиков марксизма.

    Цитата из Маркса.

     «Поскольку предметом настоящего раздела книги являются некоторые представления относительно двух революций, произошедших в России, определимся с тем, что можно назвать их общими предпосылками. Сошлёмся, для простоты изложения, на формулу, которую предложил Маркс в работе «К критике политической экономии», написанной в 1859 году:

    «В общественном производстве своей жизни люди вступают в… производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка, и которому соответствует определённая форма общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процесс жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» [1:167].

    Позволю здесь не согласиться с этим известным высказыванием Маркса, ибо он тут и прав, и неправ. Прав в том отношении, что на известной ступени развития действительно, бытие определяет сознание. Скажем, сын или дочь крестьянина постепенно втягиваются в крестьянский быт и, соответственно, начинают жить духовной жизнью своего класса. Однако, повзрослев, они могут замыслить переезд в город и освоение новой профессии, и в данном случае уже сознание определяет их бытие. И, наконец, выполнив за несколько десятилетий свой долг перед семьёй и обществом, они могут почувствовать некое духовное призвание, идущее откуда-то свыше. Теперь их поступки согласуются с тонким миром, с некими едва уловимыми повелениями, которые они связывают с небом. Таким образом, взяв некий фрагмент действительности в определенный период его развития, можно констатировать, что бытие определяет сознание. В другой момент сознание определяет бытие. В третий момент бытие определяется вовсе не человеческим бытием и сознанием. Так что Маркс прав лишь отчасти. Полностью соотношение материального, идеального и божественного пока не исследовано, несмотря на разные направления философии.

    «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с соответствующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением этого – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались» [1:167-168]. Полагаю, что это – интересное предположение Маркса. Однако, как мне думается, то же самое возможно и в духовной области, когда совершаются культурные и научные революции. И то же самое можно сказать о религии. А сочетание материальной и духовной культуры совершенно по-разному окрашивает эти конфликты.

    Понятие собственности – это человеческое изобретение недавнего времени. У русских крестьян имелся дом, огород, сад и семья – и никто, кроме самого крестьянина, на них не претендовал. А распределение участков поля за пределами дома решалось на сельском сходе, обозначалось межами – и опять никто другой на них не претендовал. Собственность была скорее семейная, чем частная, то есть, личная. При таком понимании никакого юридического оформления её и не требовалось.

    Понятие личной собственности, вероятно, возникает, когда какое-то лицо начинает претендовать на нечто большее, чем сложилось по традиции, то есть, закрепить за собой некие привилегии, нечто сверх положенного по традиции. Тогда происходит переход от естественного права к юридическому. Например, когда проезд по современному городу свободен, особый знак – проблесковый маячок – для автомобиля не нужен. Но когда город утопает в автомобильных пробках, то привилегия, связанная с проблесковым маячком, может существенно сократить время в пути, ибо такому автомобилю все прочие должны уступать дорогу. Купить такое приспособление несложно, но оформить на него право применения  (если угодно – право собственности) – весьма проблематично. Вот здесь и выступает на первый план субъективное представление о том, кто именно и за какие заслуги имеет право на подобную привилегию.

    И здесь участие не только в общественном производстве, но и во всей жизни общества играет определенную роль. Те или иные привилегии могут получить не только ветераны труда, но и герои войны, которые в отношения собственно производства никак не включены (скорее – в отношения разрушения вражеской живой силы и техники). Могут быть поощрены обществом заслуженные деятели науки и техники, артисты, священнослужители, чьё участие в общественном производстве носит опосредованный характер. Наконец, ряд привилегий от общества имеют инвалиды, чьё участие в общественном производстве носит ограниченный или даже нулевой характер.

    Таким образом, в определенные эпохи, действительно, на первый план выходят производственные отношения, хотя юридически те или иные привилегии, в том числе и право собственности, может быть дано ряду лиц и за их пределами.

    Что такое «оковы».

     «Из формы развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции» [1:168].  

    Вспомним, однако, что натолкнуло Маркса на эту мысль: появление в Англии и Франции капиталистов в лице предпринимателей, купцов, банкиров, которым не были предоставлены места в парламенте. Иными словами, этот новый класс организаторов производства не получил тех привилегий, которые были у дворян. Сказывалось ли это положение «третьего сословия» на производственной деятельности нового класса? – Скорее нет, чем да, то есть, если и сказывалось, то весьма незначительно, ибо дворяне заниматься организацией фабрик и заводов не желали. Но и не препятствовали, ибо им были нужны товары фабричного производства. Так что говорить об особых «оковах» не приходится, слово «оковы» употреблено как метафора для яркости речи.

    А вот в обыденной жизни капиталист, в подчинении которого могло находиться в десятки раз больше рабочих, чем у иного дворянина, не пользовался тем же почётом и уважением, что дворянин. У него не было почётной родословной, не было дворянского титула и соответствующего герба, не было особой фамилии с предлогом («von» для немцев, «de» для французов), короче – всей той символики, которая отличала дворян, и это завершилось Великой французской революцией. В результате ее проведения капиталисты получили не доступ к средствам производства, который у них был и до того, а свои привилегии. Теперь общественной ценностью стала считаться не родовитость и не наличие в числе предков знаменитых людей, а сумма капитала и котировка ценных бумаг данного предприятия. Теперь общественно значимым событием считался приезд в мелкий город не графа или герцога, а фабриканта или банкира. Именно его обступали газетчики и фотографы, за ним охотились молодые девушки, к нему как к покровителю обращались молодые люди. Короче говоря, изменились не производственные отношения, в которые капиталисты были включены изначально, а система общественных ценностей.

    Трудности, связанные с «рабовладельческой» и «феодальной» революциями.

     Если Маркс был прав, то возникновение рабовладельческого и феодального способов производства можно было бы легко объяснить по той же схеме. Между тем, сам Маркс этих вопросов не касается, но зато их освещает Фридрих Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Правда, очень странно – никакой революции между первобытнообщинным строем и строем рабовладельческим он не находит, отмечая, что рабовладельческий строй с определенного момента возник. И всё. – Удивительно! Ведь рабовладельцы должны были бы какое-то время быть недовольными имевшимися способами производства, и требовать права на владение рабами, которого никак не могло быть в общинном строе, где все равны. Им пришлось бы устраивать заговоры, подвергаться репрессиям, и, в конце концов, заставить римское общество признать их права наравне с правами патрициев и аристократов. Но ничего этого не было! Рабовладельцами стали как раз наиболее уважаемые римские граждане, патриции, это стало одной из их привилегий, а первобытный коммунизм у мелких производителей остался, не создавая никаких оков. Рабовладельческие латифундии давали более дешевый товар и постепенно чисто экономически вытеснили с рынка мелких производителей. Никакая социальная революция здесь не случилось, хотя по Энгельсу, она была. Была, так сказать, на бумаге марксиста, но не в реальности.

    Не было и феодальной революции, хотя по Энгельсу она случилась в момент захвата варварами Римской империи. Но и здесь мы сталкиваемся с трудностями. На развалинах Западной римской империи действительно возникли варварские государства, в некоторых из которых мирно уживалось рабовладение и феодализм. Но наиболее показательной явилась Восточная римская империя, которая просуществовала еще тысячу лет, и в которой феодализм пришел на смену рабовладению без каких-либо социальных революций. Опять-таки, феодальный крестьянин был больше заинтересован в производстве продукции, ибо больше половины шла на удовлетворение его собственных нужд, а оброк он платил феодалу не просто за красивые глаза, и не только за аренду земли, но и за ряд других услуг, которые ему оказывал феодал (выделение новых участков для молодых семей, пользование барским лесом и барскими дорогами, отправление феодалом административных и судебных функций и т.д.). И этот способ производства также чисто экономически вытеснил малоэффективное и дорогостоящее по себестоимости рабовладение. Бывшие рабовладельцы становились феодалами, и никто не ущемлял их прав. Так что бороться было не за что, и никакой социальной революции на деле не случилось. Хотя на бумаге марксиста она опять  отмечена.

    Если теперь вернуться к Великой французской революции, то она произошла очень быстро благодаря двум факторам. Первый – это деятельность «просветителей», то есть, обработка общественного мнения в духе провозглашения «свободы, равенства и братства». На самом деле капиталистам вовсе не нужна была свобода частного предпринимательства, которая у них и так имелась, и вовсе не братство с феодалами, которых она терпеть не могла, и даже не равенство с ними, а получение их привилегий. И драться самим за их получение они не хотели. Но на борьбу с властью феодалов они раскачивали народные массы, которых нужно было заманить этими красивыми лозунгами, которые и были выработаны.

    Вторым фактором явилась неспособность правящей элиты быстро встать на сторону буржуазии, чтобы не доводить страну до революции. Элита всегда консервативна, ибо ей есть что терять – у нее наибольшие привилегии. Если бы были приняты соответствующие постановления правительства, элита осталась бы у власти, сохранив свои привилегии. Однако она не захотела поступиться даже малым, и в результате кое-кто не только лишился привилегий, но и собственности, а иногда и головы.

    Если бы деятельность «просветителей» была в значительной степени ограничена цензурой, а правительство делало своевременные уступки капиталистам по части представительства в законодательном органе власти, то социальной революции могло бы не случиться, и переход от феодализма к капитализму произошел бы опять чисто экономическими способами.

    Таким образом, мы видим, что Маркс построил теорию на малочисленных примерах перехода от феодализма к капитализму в тех странах, где предоставление привилегий новому классу по тем или иным причинам затянулось.

    Перенесение западного опыта на Россию.

     Теперь послушаем Пыхтина: «В отличие от марксовых схем, разработанных в другом месте для совершенно других условий, в России вовсе не было восстания пролетариев, отчаявшихся на последний и решительный бой от безысходности. Была не безысходность, а невероятная энергия развития. Индустрия требовала других условий – снятия бюрократических препон, упразднения сословных перегородок, динамичной государственной политики, главное – сельский труд требовал земли. Трудовые ресурсы страны были втянуты в революцию только потому, что не нашли себе применения, не были поставлены в условия производительного бума»  [1:168-169].

    Действительно, крестьян в результате реформы 1861 года освободили без земли. И эта проблема требовала решения. Рабочие на заводах имели весьма ограниченные права, и эта проблема также требовала законодательного решения. Мечтали ли они о производственном буме? Кипела ли в их жилах невероятная энергия развития? – Полагаю, что в данном случае автор ошибается. Энергия развития могла быть у предпринимателей, купцов, банкиров, которые пока еще не получили соответствующих юридических прав. И в данном случае я больше согласен с марксистами, которые считали, что февральская революция 1917 года носила буржуазно-демократический характер, то есть, решала проблемы капиталистов и отчасти крестьян. Иными словами, она вписывалась в контекст обычных буржуазных революций Запада.

    «Кадры кинохроники донесли до нас внешний облик власти. Посмотрите на эти ископаемые типы, окружавшие русского царя! Сам Николай II в этом окружении выглядит человеком новой эпохи, но опутанным сетями стародавних интриг.А ведь рядом с этой дворцовой жизнью, отгороженной от действительной жизни, существует экономика, растущая невиданными в мире темпами, русское население, в семьях которого десять–пятнадцать детей – норма!  Этим ли дворцовым деятелям освоить такой рывок развития?» [1:169].

    Опять, в который раз, мы сталкиваемся с проблемой правящей элиты. Почти в любом государстве сначала идут выборы среди нескольких конкурентов, и побеждает достойнейший, который, как на Западе, считается хотя и королём, но только «первым среди равных», и он может быть смещен, если своевременно не откликается на решение острых государственных вопросов. Иными словами, его трон существует только временно, но эту привилегию он стремится сделать пожизненной. А затем и династической, то есть, чтобы его дети также были королями.

    Заметим, что Ленин смог переиграть Троцкого и стать Председателем РСДРП, а затем, независимо от должности, пожизненным правителем. Но детей у него не было. Сталин вообще не занимал государственного поста, а в ВКП(б) был пожизненным руководителем. Но один его сын погиб в немецком плену, другой спился. Не исключено, что при иной их судьбе кто-то из них, подобно Ким Чен Иру в северной Корее мог бы стать наследным руководителем, независимо от государственного поста и даже от названия должности в партии (хотя бы Начальник отдела по связям с общественностью). Так что пожизненная власть при определенных условиях могла бы стать династической.

    В конце концов, Запад пришел к выводу о том, что власть не должна быть пожизненной, и если правящая элита не способна решить сиюминутные проблемы, она должна уйти в отставку, отдав бразды правления ее конкурентам, которые должны показать свои более привлекательные управленческие решения. Другое дело, насколько эти решения действительно лучше, и насколько выборщики (всё население или его делегаты) в состоянии получить информацию об этих новациях и создать себе нужное понимание. Понятно, что в истории любой страны бывают такие периоды, когда власть нужно менять быстро, не раз в несколько лет, а чуть ли не помесячно. Поэтому даже нынешние нормы смены власти не подходят для таких острых ситуаций, тогда как в другой время власть может существовать без изменений в течение нескольких десятилетий.

    Какой революцией по характеру была революция 1917 года.

     «Русские марксисты совершенно превратно поняли причины нашей революции в начале века. Они хорошо знали тексты своих основоположников, но плохо знали Россию, потому что всю жизнь существовали либо во внешней, либо во внутренней эмиграции. Они изучали  Россию по газетам и воспоминаниям в комфортных условиях ссылок.

    Социализма в России не получилось. Его и быть не могло! Великая русская революция была революцией ремесленников, революцией мастеровых людей крестьян, которым 20 процентов роста в год было мало! Это была попытка прорыва в будущее, попытка сбросить оковы с процесса развития, она являлась индустриальной революцией, давшей, впрочем, крайне противоречивые результаты, неожиданные для доктринёров и схоластов» [1:169-170].

    То, что русские марксисты не вполне изучили Россию, понятно. Россия и того, и более позднего времени и в наши дни изучена слабо. Но смешивать в одну кучу февральскую буржуазную и якобы пролетарскую октябрьскую революции тоже нет смысла. Ибо февральская революция произошла стихийно и решила ряд проблем буржуазии, а отчасти и других слоёв общества. Но Временное правительство ничем не напоминало Конвент времен французской революции. Смертные приговоры не выносились, даже запланированный арест Ленина фактически осуществлён не был. Размах непослушаний правительству всё увеличивался, и власть этому способствовала. Такая правящая элита долго удержаться у власти не могла, и либо ее смели бы военные вроде Корнилова, либо наиболее подготовленные революционные партии – меньшевики, эсеры, бунд, большевики. А октябрьская революция началась как политический переворот, который мог провалиться. Для защиты революции нужны были выступления части населения, а его можно было ненадолго привлечь соответствующими лозунгами. Что и было сделано – это позволило революционной коалиционной политической элите продержаться до созыва Учредительного собрания. А затем было достаточно разогнать собрание и направить боевые дружины по адресам политических конкурентов. Так что победил не Ленин-марксист и вообще не Ленин-теоретик, а Ленин-тактик, организатор захвата и удержания власти самими разными способами – военным, политическим, идеологическим. Но это – не стихийный, а запланированный, и не только в России и на русские деньги, переворот.  

    Новой мыслью Пыхтина является то, что Октябрьская революция была по существу крестьянской. В определённой степени это так, поскольку крестьянам была обещана земля, и кое-где даже была дана, но в конце 20-х годов была отобрана и передана в колхозы. Участвовали в ней и ремесленники, и нарождающийся пролетариат, и даже часть промышленников (типа Саввы Морозова), которые ждали определенного улучшения своих условий. Лозунги революции привлекали многие слои населения, не только крестьян. Называя эту революцию крестьянской, Пыхтин даёт чисто протестное определение; слово «крестьянская» в его устах означает «не пролетарская».

    А вот вывод Пыхтина, что она являлась индустриальной революцией, на мой взгляд, является высосанным из пальца. Промышленная революция требовалась, была необходима, и в известной мере осуществлялась еще при царском режиме: строились новые заводы, были проложены железнодорожные пути ко всем важным городам и портам, однако эта революция не выходила за рамки повседневной деятельности капиталистов и не объявлялась национальной задачей. Не найдём мы программ индустриализации, электрификации, газификации и построения сети водоснабжения и канализации и в дореволюционных работах русских марксистов. Ибо вторая революция проводилась в условиях поражения России в Первой мировой войне (что было спровоцировано самим коммунистами) и нацелена не на изменение социального строя, а на захват власти (социальные изменения предусматривались, но лишь для удержания захваченной власти).

    Таким образом, вторая революция осуществлялась, прежде всего, в интересах небольшого числа революционеров, партии РСДРП, которая и получила максимальный выигрыш. Именно этот социальный слой и пришёл к власти, оттеснив все другие. Но он был бы непременно раздавлен политическими конкурентами – буржуазией, крестьянством, ремесленниками, если бы разрешил спокойное развитие каждого из этих классов. Поэтому эти классы были ликвидированы. И чиновничья индустриализация, шедшая как реализация планов партийного руководства, осуществлялась медленнее, затратнее и болезненнее, чем если бы она проводилась сохранившимся классом капиталистов. А ремесленники непременно дали бы класс мелких и средних предпринимателей, которые обеспечили бы снабжение населения продуктами повседневного спроса много удачнее, чем  это осуществляли Госплан и Госснаб. Наконец, крестьяне давали бы продуктов питания столько, что ни о каком голоде речи не могло бы идти по определению. Но каждый из этих классов постепенно перестал бы подчиняться партии, что позже и произошло, и тогда партийному руководству пришёл бы конец.

    Грех политической русской элиты.

     «Грех прежней политической элиты России состоял в том, что она не могла создать государственных форм, которые соответствовали бы потребностям развития. Русское дворянство, купечество, промышленники, духовенство не смогли приспособиться к колоссальному импульсу развития. И они первыми должны были оплатить свои ошибки» [1:170].

    Входили ли купцы, промышленники, ремесленники, крестьяне в царское правительство? – Разумеется, нет. Они лишь образовывали коллегии выборщиков. Так что правительство – само по себе, а Госдума и Госсовет – сами по себе. А правительству многие инициативы Госдумы были глубоко чужды.

    «Сброс старой элиты в политическое небытие означал, что потенциал развития во многом был истрачен на безуспешный поиск форм самоорганизации общества и народного хозяйства, то есть, израсходован не в том направлении, где развитие принесло бы максимальные результаты. Тем не менее, отменить этот сброс было невозможно, да и не нужно. Будущие события показали ее своевременность, и объективную неизбежность» [1:170].  

    Сброс старой элиты произошел в марте 1917 года, когда было образовано Временное правительство. В частности, 5 марта учреждена чрезвычайная следственная Комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, управляющих и прочих должностных лиц (Положение об этой Комиссии утверждено 11 марта). По результатам работы комиссии, например, был осуждён Сенатом и приговорён к пожизненной каторге генерал В. А. Сухомлинов, бывший военный министр, признанный виновным в неподготовленности русской армии к войне. Большинство фигурантов расследования были освобождены за отсутствием в их деятельности состава преступления.

    Таким образом, старая правящая элита частично понесла наказание. Однако Пыхтин имеет в виду иное – установление власти компартии. «Даже несмотря на все непроизводительные потери, понесённые в результате гражданской войны, после страшной и разрушительной для нации Великой Отечественной войны, Россия к концу 50-х годов – мощнейшая индустриальная держава с непревзойдённым научным потенциалом. Мы совершили прорыв в общем и специализированных видах культуры, вырвавшись в космос и поставив себе на службу атомную энергию.

    Отменить достижения России только на основе гипертрофированной и истеричной критики репрессий 30-х годов – это форма клеветы на Россию, средство идейной борьбы против неё. Великая русская революция, продолжавшаяся почти 30 лет – с 1905 до конца 30-х годов, обеспечила главное – состоялся переход в иное качество» [1:170-171].

    Конечно, истерики по поводу репрессий делать негоже – они, к сожалению, периодически случаются в разных государствах, хотя и забывать о них тоже не стоит. Насколько я понимаю, Пыхтин приветствует не столько коммунистическую, сколько любую сильную власть, которая перед войной, а также в лихую годину объединила вокруг себя весь народ.

    «Проверка войной, самая суровая, которую знает история в отношении человеческой цивилизации, состоялась, и она была выдержана с честью. Поэтому нам есть, что праздновать – Великую русскую революцию, создавшую сверхдержаву, которой нельзя не гордиться. Эта революция изменила к тому же историю человечества, направив его в другое русло. Мировая история перестала быть преимущественно европейской, она приобрела характер всемирной истории.

    События вокруг Зимнего дворца осенью 1917 года – всего лишь эпизод. На него не стоит обращать особого внимания. Нужно взглянуть на историю России ХХ века в целом. Тогда трагедия сталинских репрессий займёт в ней своё место, и не будет преувеличиваться. Тогда мы избавимся от партийных пристрастий, и вместо нигилистического отрицания прошлого своей страны будем рассматривать и оценивать его как последовательные, закономерные фазы полноценной истории» [1:171-172].

    Полагаю, что здесь смешаны воедино два разных вопроса: программа индустриализации, милитаризации перед войной, крепкое руководство во время войны, – и пропаганда командно-административной экономики. Крепкую власть могли обеспечить и царские генералы – Корнилов, Деникин, Врангель, тогда как рывок в экономике без чрезмерного напряжения могли дать только предприниматели. Поэтому воспевать рывок в экономике за счёт обнищания, а в ряде случаев и смерти миллионов людей я никак не могу, равно как рассматривать и оценивать его как последовательные, закономерные фазы полноценной истории. Это – неверный вывод автора.

    Оценка советской политической элиты.

     «Вместе с тем, революция породила новую элиту, которая приобрела постепенно кастовую, номенклатурную, партийную форму. Бюрократическая элита, овладев властью, не подавила революцию, она лишь расчищала государству путь от исторического хлама, от тех, кто пытался встать на ее дороге. Она явилась орудием расплаты с теми, кто пытался заставить Россию совершить не нужную ей мировую революцию, отведя ей роль жертвы во имя абстрактного «коммунистического будущего» [1:172]. 

    Мне кажется странной эта мысль Пыхтина. От царской бюрократии новая советская взяла разве что самые низшие звенья, не игравшие особой роли, а в целом бюрократами стали именно члены партии. И чистка была произведена именно от старых революционеров, которые умели хорошо говорить и хорошо разрушать, хотя позже нужно было созидать. Самым горячим поборником идеи мировой революции был Лев Троцкий, с которым у Ленина и Сталина были не только идеологические, но и личностные противоречия, но и его вряд ли можно было назвать «историческим хламом», ибо на первой фазе революции он создал боеспособные соединения. Новая элита и появилась благодаря революции, расчищая себе путь не столько в борьбе с историческим хламом, сколько уничтожая наиболее активные классы русского общества – промышленников, купцов, ремесленников, крестьян, казаков, священников, интеллигенцию. Это был не хлам, а цвет нации. Вряд ли то же самое можно сказать об окружении Сталина и о последующем составе ЦК КПСС.

    «Так называемые «жертвы сталинского террора» из среды государственного и партийного чиновничества и местечковой интеллигенции, эксплуатирующие идею «пролетарской культуры» - это отъявленные враги России, тянувшие ее на гибельный путь. Составляя в обществе фракцию бешенных ультрарадикалов, и рассматривая Россию как сырьё для мировой революции, они пытались направить русскую революцию на якобы социалистический путь» [1:172].  

    Здесь Пыхтин пытается оправдать хотя бы часть сталинских репрессий, направленных против наиболее радикальных коммунистов. Однако даже сталинские репрессии вовсе не ограничивались только указанной чисткой. Как мы помним, была борьба не только с левым, но и с правым уклонизмом, всякого рода борьба с кулаками, с «врагами народа», «шахтинское дело», дело «промпартии», и прочие кампании, вплоть до борьбы с «безродным космополитизмом». А ведь помимо сталинских репрессий имелись и ленинские, связанные с расстрелом в Крыму студентов университетов, с расстрелом священников и крестьян, с переселением в Сибирь ряда «неблагонадёжных», с высылкой на «философском» пароходе цвета русской интеллигенции. Приказы о массовых расстрелах отдавал даже Хрущёв. Так что ограничиваться только Сталиным и только его борьбой с сильными политическими конкурентами неправомерно.

    Объективное и субъективное в репрессиях.

     «Ни одна революция не бывает без жертв, без личных трагедий. Борьба догматиков и практиков внутри народившейся элиты зацепила судьбы многих. Но саму борьбу, являющуюся объективным процессом, отменить невозможно. Можно только с удовлетворением констатировать, что в тот период победили люди дела, практики.

    Если взять солженицынский «Архипелаг», то там, скорее всего, всё правда. Но это субъективная правда, правда отдельной человеческой судьбы. Русские писатели всегда обладали способностью рассматривать частное явление жизни под микроскопом и придавать этому явлению общественную значимость, возвести в ранг социального явления. Но в данном случае по большому счёту художник ошибается. Солженицын так же, как Бунин в «Окаянных днях», в развороте русской революции увидел только окаянство, только лишенный смысла беспощадный бунт. Конечно, «Архипелаг» тоже ценный документ, но ограниченный жанром свидетельских показаний» [1:173].

    Очень странная логика, гласящая что люди – это не человеки. Иными словами, по Пыхтину, из судеб отдельных людей вовсе не складывается судьба сословий, классов, этносов, народа. Разве такое возможно? И разве исследование под микроскопом не является закономерным шагом перед выведением обобщений? – Коммунистические репрессии вовсе не ограничивались внутрипартийной борьбой, к каковой трактовке нас призывает Пыхтин. И трагедии отдельных человеческих судеб – это, всё-таки, характеристика эпохи. Убийственная характеристика!

    А еще странно другое: с одной стороны, два писателя с мировым именем, два лауреата Нобелевской премии как художники ошибаются. А человек, о существовании которого до сего дня никто не знал, якобы вещает истину в последней инстанции.

    Репрессии как стихийное событие.

     «Римляне античной эпохи оставили потомкам описание извержения Везувия как трагедии. Помпеи засыпало пеплом, погибло множество людей – это действительно была трагедия. Но разве можно отменить извержение? Бунин и Солженицын, не имея сил отменить извержение русской революции, не заметили геологического характера исторического процесса. Они увидели только его безжизненный пепел и оказались не в силах признать в историческом пепле начало новой жизни» [1:173].

    Вот ведь как повернул дело Пыхтин! Если Ленин за границей несколько лет готовил революцию, если он получал деньги от немецкого генерального штаба, Троцкий – от Ротшильда, а Яков Свердлов – от европейских банкиров, если миллионы людей были расстреляны – то это, оказывается, всего-навсего геологический характер исторического процесса. Но если встать на такую точку зрения, то зачем нужно бороться с любой преступностью? Не проще ли все грабежи, убийства, поджоги и репрессии объявить геологическими явлениями, и взирать на них, как на стихийные бедствия?

    «Россия периодически извергается, но губительное извержение одновременно является переходом, точнее – прорывом в новое качество. Тех, кто проклинал пепел вместе с породившими его причинами, не могли увидеть перспективы. Они перепутали, не осознали причин и следствий, не предугадали, что в историческом катаклизме родилась русская нация. Нельзя негодовать на стихию. Бесперспективно бороться с вулканом и с его способностью периодически извергаться, покрывая страну пеплом и лавой, но давая вместе с тем энергию для новой жизни» [1:173-174].  

    Фридрих Энгельс назвал такой способ представления сознания материальными явлениями «вульгарным материализмом». Правда, он имел в виду К. Фохта, Л. Бюхнера, и Я. Молешотта. Те полагали, что человеческий мозг выделяет мысль примерно так же, как печень выделяет жёлчь. Теперь Пыхтин полагает, что если Ягода «руководил разгромом антисталинских демонстраций в октябре 1927 года» (Википедия), а позже «Под руководством Ягоды был учреждён ГУЛАГ» (Википедия), то с этим бесперспективно бороться.

    К сожалению, дальше исследовать подобное оправдание политического террора, который начался еще при царском режиме, и захватил всю первую половину ХХ века, у меня желания нет. Поэтому я перехожу к основной части.

    Обсуждение.

     Один юрист-заочник, сын калмыка и еврейки, уже осчастливил русскую историю насильственным захватом власти, и положил начало многочисленным репрессиям русского народа, не чувствуя перед ним ни малейшей ответственности (об этом говорит его статья «О национальной гордости великороссов»), поскольку к нему не принадлежал, хотя и пользовался всеми его достижениями. Теперь другой юрист-заочник, по внешним признакам этнический русский, признал массовые репрессии способностью русского вулкана периодически извергаться, то есть, по сути дела, оправдал массовые убийства, тюрьмы и ссылки. Я не выскажу ничего оригинального, если категорически не соглашусь с этим людоедским выводом Пыхтина, а также с тем, что он был «русским мыслителем и идеологом». Он – идеолог вульгарного материализма в социологии.  

    Как в любом исследовании, здесь переплетаются и негодные, и вполне здравые мысли. Индустриализация и милитаризация нашей экономики накануне Второй мировой войны России были необходимы, и по иронии судьбы их возглавил человек, который вместе с Камо (Тер-Петросяном) грабил банки в Тифлисе. На эти деяния его изворотливости хватило. А вот на то, чтобы удержать город Царицын в качестве члена Реввоенсовета, или на то, чтобы накануне войны оградить верхушку РККА от репрессий – увы, нет. Равно как и на то, чтобы на всякий случая рассмотреть накануне войны планы ведения обороны, а не только наступления. Тогда многих ненужных жертв первых месяцев войны можно было бы избежать. И назвать Сталина изворотливым можно вполне, а вот назвать его дальновидным – вряд ли. И те необходимые меры, которые он осуществил с некоторым запозданием и ценой огромных лишений для основной массы населения никак нельзя признать замечательными. Они – вынужденные.  

    Можно ли сказать, что Камо, Сталин, Ягода действовали в интересах армянского еврейского, калмыцкого народа? – Полагаю, что нет. У них был другой лозунг – пролетарского интернационализма. В первом приближении лозунг замечателен, ибо настаивает на равенстве всех этносов. В юридическом смысле это общеизвестно и не вызывает ни малейшего возражения. Но в смысле культуры он абсолютно неверен. Отнимите у евреев Моисея и 40 лет скитания по пустыне, отнимите у арабов Мохаммеда, Мекку и Каабу, отнимите у латиноамериканцев Боливара и Че Гевару – ни один из этих этносов благодарности вам не скажет. Каждый этнос гордится своим прошлым и именно своей неповторимой культурой, которая по большому счёту и делает этнос этносом. Это в конце жизни осознал и сам гений всех времен и народов, начав бороться с «безродным космополитизмом». А ведь данное явление – всего лишь тот же самый «пролетарский интернационализм», названный чуть иначе. Более того, под старость в Сталине вдруг проснулась какая-то любовь именно к русскому народу, хотя ни русской партийной организации, ни русской академии наук России он так и не подарил.

    В.И. Ленину принадлежала «партийная касса»; так благородно назывался воровской «общак». По терминам древней Руси и Ленин, и Сталин, и все представители когорты «пламенных революционеров» могла характеризоваться одним словом: ВОР. В те времена им бы светила возможность быть четвертованными, колесованными, посаженными на кол. А их сподвижники – это ЛИХИЕ ЛЮДИ, ЛИХОДЕИ. И если февральская революция 1917 года была капиталистической, и одновременно ремесленной, крестьянской, то октябрьская – криминальной, хорошо спланированной и удачно проведенной на зарубежные деньги, используя фальшивые лозунги, которые практически никогда не выполнялись. В результате власть стала принадлежать не Советам депутатов трудящихся, а стоящим над ним партийным организациям разного уровня, и термин «советская власть» был эвфемизмом «партийной власти». Земля так и не стала принадлежать крестьянам; ее отдали колхозам, совхозам; сейчас ее продают под городскую застройку, под создание домов отдыха и полей для гольфа. Фабрики и заводы как не принадлежали трудящимся, так и не принадлежат; после ельцинской «криминальной революции» (термин Говорухина) их приватизировали бывшие директора, входившие в состав партийно-хозяйственного актива. Почти всё окружение Ельцина – это бывшие секретари обкомов, горкомов или райкомов партии. Понятно, что когда им надоело делать вид, что они – потомственные пролетарии, надоело жить на казенных дачах и в казенных квартирах, а захотелось купить домик где-то на Канарах, они сбросили партийное руководство именно как исторический хлам. Сбросили вполне легально, а получили в собственность заводы и фабрики криминально – но так, как умели. Криминальная революция 1917 года, выпестовшая из горстки революционеров новый класс партноменклатуры, породила именно в ее среднем звене, как справедливо писали Маркс и Энгельс, своего могильщика, тех национальных и областных партийных деятелей, которые и растащили Россию на ряд «независимых государств» и на ряд «частных предприятий». Ничто не продавалось с аукциона с целью принести максимальный доход для бюджета, всё отдавалось за гроши или вообще даром (наиболее памятна продажа боевого крейсера ВМФ России Китаю за 1 доллар). Приватизация оказалась гигантской экспроприацией национального богатства России и безвозмездной передачей его случайным лицам, имевшим отношение к элите.

    Конечно, с точки зрения многотысячелетней истории России всё это является кратковременным изгибом, препятствием на пути нормального завершения буржуазно-крестьянской февральской революции. Однако мы видим, что постепенно реликты того воровского строя ослабляются или исчезают. Компартия России как наследница компартии СССР тает от одних парламентских выборов до других. Купленные за бесценок детские садики в ряде городов возвращают к их нормальному существованию или строят новые. Предприятия, приватизированные по знакомству, от отсутствия реконструкций разоряются и исчезают. А там, где собственники стали настоящими владельцами, предприятия процветают, и появляется класс настоящих промышленников.

    То, что Маркс в качестве результата революции считал новыми производственными отношениями, на деле оказалось лишь новыми привилегиями, то есть, привилегиями тем слоям общества, которые ранее без них обходились. Октябрьская революция 1917 года в России в качестве политического переворота отняла привилегии у дворян, капиталистов и крестьян, и передала их партийной номенклатуре. Создалось, говоря языком физики, метастабильное состояние, то есть, положение неустойчивого равновесия, которое могло осуществляться только благодаря непрерывному изменению правил игры в экономике со стороны партийного аппарата. Как только партаппарат перестал вносить изменения, как только перестала осуществляться ротация партийных кадров, так члены партийной номенклатуры пожелали стать самыми обычными капиталистами-собственниками, но не несущими никакой ответственности за вверенный им участок хозяйственной деятельности, поскольку они привыкли поступать безответственно. Для этого им пришлось развалить свою партию (а заодно и СССР) и некоторое время насладиться новыми привилегиями. Однако никакого светлого будущего на этом пути им не уготовано, а новое государство без партийных костылей захромало на обе ноги.   

    Положительное в основных мыслях автора я усматриваю только в том, что он приветствовал завершение буржуазной революции как необходимого шага в социальном преобразовании России. И этот социальный переворот произошел бы при любом политическом режиме – при демократическом менее болезненно, при тоталитарном строе – очень болезненно и долго. Но ведь автора извиняет то, что он не только не был доктором философии или социологии, он не был даже дипломированным специалистом в этой области. Человеком он был, как мне представляется, незаурядным, однако конкретных знаний ему явно не хватило.

    Заключение.

     Издательство «Традиция» поступило весьма правильно, что опубликовало работу Пыхтина. Протестуя против марксизма в частностях, он оправдывает его в целом, полагая, что марксистское руководство возродило Россию и дало ей новый шанс на развитие. Такое нетрадиционное понимание будит мысль, заставляет думать и переоценивать многие устоявшиеся понятия, и этим оно ценно. Но оправдание репрессий под флагом построения сильной России совершенно неверно.

    Литература

    1. Пыхтин С.П. Век революций. Судьба и пути России. – М.:- Традиция, 2011. – 400 с.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову