Комментарий к статье Альтшуллера о русском языке

Чудинов Валерий Алексеевич


 Имя А.С. Шишкова редко рассматривается в истории русской словесности. Именно поэтому я обратил внимание на статью Марка Альтшуллера, которую я привожу целиком (АЛЬ), как обычно, сопровождая своими комментариями.

Оглавление:
  • Начало статьи.
  • О биографии и о книге Шишкова.
  • Изложение позиции Шишкова.
  • Изложение позиции Карамзина.
  • Суть наблюдений Шишкова.
  • Самобытность или подражательство.
  • Русская литература и русское общество.
  • Монархические идеалы.
  • Влияние книги.
  • Обсуждение.
  • Заключение.
  • Литература
  • Комментарии
  • Начало статьи.

     Оно содержит два эпиграфа. “Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка”. Сочинение А. Шишкова; СПб, 1803 и Habent sua fata libelli. Terentianus Maurus. Книги имеют свою судьбу. Теренций Мавр.

    «На 2003 год пришлась знаменательная годовщина в истории русской литературы, культуры, общественной мысли, которую, тем не менее, кажется, не заметили ни в России, ни за ее пределами. Двести лет назад в Петербурге вышла книга “Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка”. Автором ее был человек, вошедший в историю России под именем адмирала Шишкова. Он более всего памятен по знаменитой эпиграмме молодого Пушкина:

    Угрюмых тройка есть певцов –

    Шихматов, Шаховской, Шишков,

    Уму есть тройка супостатов –

    Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

    Но кто глупей из тройки злой?

    Шишков, Шихматов, Шаховской!

    В своей молодой запальчивости поэт был неправ. Шишков не был ни злым, ни глупым. Однако талантливые стихи запомнились. Наша историческая память (эпиграммы всегда помнят лучше, чем тексты, по поводу которых они написаны) часто несправедлива и одностороння, а в данном случае, безусловно, недооценивает роли Шишкова (положительной или отрицательной – это другой вопрос) в развитии русской культуры и общественной мысли».

    Блестящее введение! Констатация недооценки роли Шишкова в развитии русской культуры и общественной мысли, спор с эпиграммой самого Пушкина – для этого необходим не только широкий кругозор, но и определенная научная смелость!

    О биографии и о книге Шишкова.

     «К концу ХVIII века Александр Семенович Шишков (1754–1841) был вице-адмиралом, начальником Ученого департамента Адмиралтейств-коллегии, автором “Треязычного морского словаря на английском, французском и российском языках...” Он был хорошо образованным человеком, всерьез интересовался историей русского языка, отечественной словесностью, пробовал свои силы в стихотворстве, переводах и других сочинениях. “Рассуждение” было первым его значительным полемическим трудом, не столько даже филологическим, сколько общественно-политическим.

    Его книга произвела громадное впечатление на всю русскую интеллигенцию. Умный и наблюдательный современник событий, журналист и писатель Н. И. Греч, писал не без некоторой иронии, вспоминая события 1803 года: “Вдруг вышла книга Шишкова (о старом и новом слоге русского языка) и разделила армию русской словесности на два враждебных стана: один под знаменем Карамзина, другой под флагом Шишкова. Приверженцы первого громогласно защищали Карамзина и галлицизмами насмехались над славянщизною; последователи Шишкова предавали проклятию новый слог, грамматику и коротенькие фразы, и только в длинных периодах Ломоносова, в тяжелых оборотах Елагина искали спасения русскому слову” (1)

    Другие восприняли книгу со священным трепетом, почти как божественное откровение. Генерал П. А. Кикин, остряк и галломан, после выхода книги Шишкова стал восторженным адептом национальных идей. На своем экземпляре книги написал “Mon Evangile” (Мое Евангелие)»(2). Вождь славянофилов С. Т. Аксаков лучше, чем Греч, понимал общественно-политическое значение “Рассуждения о старом и новом слоге”. Много позднее он писал: “Я уверовал в каждое слово его книги, как в святыню!.. Русское мое направление и враждебность ко всему иностранному укрепились сознательно, и темное чувство национальности выросло до исключительности”»

    Отличная констатация двух начал в русской словесности: новаторского и консервативного. Сочетание традиций и новаций всегда противоречиво. Тем более, когда новаторство замешано на вестернизации, а традиции – на патриотизме.

    Изложение позиции Шишкова.

     «Шишкову в высшей степени было свойственно вообще характерное для русско-византийской православной культуры благоговейно-уважительное отношение к слову, восходящее еще к библейской ветхозаветной традиции. Это отношение к Слову как носителю Божественного духа, закреплено в начале Евангелия от Иоанна: “В начале бе Слово и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово”. Словопочитание отразилось в раскольничьих спорах, где речь шла не столько о духе, сколько о букве Божественных книг. Отзвук этого чисто русского отношения уже в двадцатом веке (1921) прозвучал в прекрасных стихах Гумилева:

    В оный день, когда над миром новым

    Бог склонял лицо свое, тогда

    Солнце останавливали Словом,

    Словом разрушали города.

    И орел не взмахивал крылами,

    Звезды жались в ужасе к луне,

    Если, точно розовое пламя,

    Слово проплывало в вышине.

    Впрочем, священный ужас перед Словом испытывали и большевики, таким образом, не подозревая об этом, отдававшие дань древней русской традиции. Все семьдесят лет своего зловещего правления они смертельно боялись всякой не санкционированной свыше устной и письменной речи.

    Шишков относился к слову с мистическим уважением. Для него в слове воплощался дух народный, материализовывалась идея, способная и созидать и разрушать. Он готов был запрещать вредное слово с неменьшим усердием, чем большевики. В записке о цензуре (1815) Шишков говорил: “Наглость слова – не меньше, как и хитрость его: при малейшем нерадении блюстителей нравов, оно обезоруживает их строгость, смягчает суровость, исторгает ласки у гнева, похвалы у ненависти, и безбоязненно тысячами путей распространяет язык страстей и лжи. Такова есть хитрость, смелость и сила слова, употребленного во зло!” (4) (Записки, II, 45).

    Слова образуют язык. Язык для Шишкова есть воплощение национального сознания, наиболее полное выражение национальной ментальности. Это – одна из важнейших составляющих национальной культуры, которая мыслилась им, прежде всего, как любовь к отечественному: “Вера, воспитание и язык суть самые сильнейшие средства к возбуждению и вкоренению в нас любви к Отечеству” (“Рассуждение о любви к Отечеству”). “Тезис Шишкова о языке как коллективной памяти народа, отпечатавшейся в историческом прошлом языка – из чего следует тезис о пагубности разрыва с этим прошлым для национального самосознания, – представляет собой квинтэссенцию романтических представлений о языке как воплощении духа народа”, – совершенно справедливо замечает современный исследователь(5).

    Национальным языком России, с точки зрения Шишкова, должен быть церковно-славянский, который воспринимался Шишковым мистически, сакрально. Он видел в церковно-славянском языке главную сокровищницу национального духа, “мистически связанную с Божественной мудростью еще до принятия христианства... как незыблемое основание веры нашей”(6)»

    Благоговейное отношение к слову, как я понимаю, восходит не только к русско-византийской православной культуре, и даже к библейской ветхозаветной традиции, но сокрыто в сотнях тысяч лет культуры ведизма. На камнях, скалах, на геоглифах мы читаем скупые подписи святых мест, а также узнаём о местонахождениях жрецов-мимов. Тут мы не найдём не только многочисленные ныне констатации субъективного свойства «Здесь был Вася», но даже объективные названия топонимов. Разве что указание на державу: Русь Яра, мир Яра. Ибо всё, что не божественно – пустословие.

    Однако во времена Шишкова наибольшая древность мыслилась только как христианская, а потому – ветхозаветная. Ведизм понимался как язычество, как старая вера, за которую следовало строгое наказание.

    Другая безусловная ценность для Шишкова – это народный дух, который как раз и воплощён в слове. К сожалению, в наши дни лингвистика дошла до парадоксального утверждения, будто бы народная этимология – это «вонючая похлёбка, которой ее проводники, например, Михаил Задорнов, кормят народ» (Виктор Маркович Живов, заместитель директора Института русского языка РАН). Примеры из народной этимологии в роли анекдотов переполняют научные трактаты, как если бы народное отношение к слову передавало только поиск истоков незнакомой лексемы, а не кусочек народной философии!

    В уважении к слову Шишкова я никакой мистики не улавливаю. Я усматриваю здесь нормальную человеческую реакцию на публично произнесённое, написанное и напечатанное слово. Некая «мистичность» является сегодняшней аберрацией, вызванной вседозволенностью прессы и интернета, которые своей несдержанностью мне напоминают капризы невоспитанного ребенка.    

    Что касается священного ужаса перед словом именно большевиков, то я полагаю, что Марк Альтшуллер тут перегибает палку. Разрушительного действия слова не то, что боится, но не поощряет любой государственный строй, как на Западе, так и на Востоке, как в наши дни, так и много столетий назад. Здесь Альтшуллер действует в духе диссидентов, основная задача которых состояла в накачивании России несвойственными ей западными ценностями и во введении ее в состояние хаоса. Управляемый хаос – великолепная среда для подчинения России Западу.

    Полностью соглашаюсь с тем, что язык есть наиболее полное выражение народной ментальности. К сожалению, эта тема за последние двести лет не привлекла внимание исследователей, хотя по ней можно было бы написать не одно философское сочинение. Утрата уважения к родному языку, тяга школьников и студентов к англомании в нашем веке (на смену галломании XIX века) неизбежно отражаются на всём остальном отношении к отечественному и к своей Родине. Когда Борис Гаспаров клеймит этот подход как «квинтэссенцию романтических представлений о языке как воплощении духа народа», он, передавая известную частицу правды, всё же недооценивает великое творческое начало романтизма, без которого не было бы поворота к исследованию истоков собственного народного духа. Ведь как это прекрасно – соединять в себе с одной стороны, патриотический консерватизм, а с другой – романтическое отношение к истории! Так что Альтшуллер, сам того не желая, приподнимает личность Шишкова.

    Когда Шишков ратует за возвращение к церковно-славянскому языку, то он тем самым выражает идею возврата к истокам. В его время более древнего русского языка никто не знал. Так что если бы Шишков ведал, что по-русски говорили еще в эпоху палеолита, он бы призывал изучать именно это, самое древнее состояние русского языка.

    Изложение позиции Карамзина.

     «Главными противниками Шишкова были Н. М. Карамзин и его талантливые друзья и последователи: В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский, В. Л. Пушкин и др.

    В 1792 году в шестой части “Московского журнала”, выходившего тиражом около 300 экземпляров, была напечатана повесть издателя Н. М. Карамзина “Бедная Лиза”. В ней рассказывалось о печальной судьбе влюбленной крестьянской девушки. “И крестьянки любить умеют”, – говорил Карамзин, воспитывая у читателей не только человеколюбие, но и демократические внесословные ценности. Повесть была написана языком ясным и доступным, синтаксис ее был прост и прозрачен. Даже современному читателю язык Карамзина почти не кажется устаревшим. Карамзин и настаивал на том, что писать нужно так, как говорят в образованном обществе, прислушиваться к мнению “светских женщин”: “надобно выражать приятно некоторые, даже обыкновенные мысли”, “слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык”(7).

    При этом Карамзин далеко не чуждался иностранных слов, сознательно использовал фразеологические обороты и выражения, свойственные французскому языку. И самое главное: по своим убеждениям (при всех оговорках) он был западником, считал, что для России естественен и необходим европейский путь развития.

    У Карамзина появилась масса подражателей и последователей. Сентиментальное направление покорило литературу, распространяясь на все жанры, в том числе на эпос и трагедию. Героем дня стал автор, который “пишет так, как говорит, кого читают дамы” (Батюшков).

    Против этих идей и настроений и выступил Шишков, как нельзя более ко времени и вполне злободневно. Прежде всего, он резонно возразил Карамзину. Величественный язык литературы не может и не должен быть языком, каким говорят все равно где, на улице и в гостиной: “Милые дамы, или по нашему грубому языку женщины, барыни, барышни, редко бывают сочинительницами, и так пусть их говорят, как хотят. Расинов язык не тот, которым все говорят, иначе всякий был бы Расин” (II, 128-129, 134)(8)».

    Будучи на стороне Карамзина, Альтшуллер применяет ловкий приём: всех передовых писателей он зачисляет в стан Карамзина, да ещё и снабжает их эпитетом «талантливые». Тем самым у читателя невольно возникает впечатление о том, что у Шишкова последователей не было, а если и были, то «бесталанные», которых и упоминать-то не стоит.

    Из всего творчества Н.М. Карамзина его повесть «Бедная Лиза» – наиболее слабое и подражательное произведение. Карамзин силён как романтик и довольно слаб как сентименталист. Странно, что именно эту повесть Альтшуллер выставляет в противовес Шишкову. Заметим, что Карамзин был первым русским писателем, которого стали переводить на иностранные языки. Но отнюдь не «Бедную Лизу», а «Письма русского путешественника», то произведение, которое не изучается даже на филологических факультетах университетов.

    Понятно, что подражать слабому произведению существенно легче, чем сильному, а писать на языке улицы, языке толпы вполне можно без особых усилий. Деструктивное начало всегда проще конструктивного. Но создание человека разумного природа потратила миллионы лет, а разрушить его может даже бактерия, не имеющая клеточного ядра, или просто бродячая ДНК – вирус. Так что Шишков выступил не просто как патриот, но и как умный философ языка.

    Суть наблюдений Шишкова.

     «Для Шишкова западничество, “несерьезный” подход к священной стихии языка, легкомысленно-сентиментальное отношение к общественной жизни было неприемлемо. “Словесность”, с его точки зрения, была серьезным общественным занятием, и основным предметом ее никак не должна быть частная жизнь маленького человека. А главное, он ратовал за литературу самобытную, презирал подражание французам, защищал исконные русские культурно-государственные устои, считал, что русская культура, русский язык значительно превосходят французские. Шишков отвергает всю французскую культуру с ее литературой и языком. Нация, уничтожившая монархический принцип, религию, осуществившая якобинский террор, не может дать миру никаких конструктивных идей. Из чужеземных книг можно почерпнуть лишь “невразумительное пустословие”. Французы выдумывают новые понятия, в их языке с невинными табуретами и шезлонгами соседствуют созданные революцией зловещие декады и гильотины. Сам французский язык “беден, скуден”, представляет собою “бесплодную, болотистую землю”. Эта чужеземная культура “вламывается насильно” на русскую почву, искажая, затемняя и уничтожая самобытные национальные основы.

    Таким образом, у Шишкова речь идет не столько о слоге, о языке, даже не только о литературе, а об истории, идеологии, образе мыслей. Об этом и была написана книга “Рассуждение о старом и новом слоге...”. Она была явлением, прежде всего, общественно-политическим (9). В ней шла речь о судьбах русского просвещения и русской культуры, о путях развития русской государственности, ибо язык (церковно-славянский!) являлся для Шишкова важнейшей составляющей русского бытия. Попытки умалить, ограничить использование этого языка в литературных текстах он воспринимал как катастрофу, крушение основ, гибель России.

    Шишков обильно уснастил “Рассуждение” примерами уродливостей и нелепостей “нового слога”, где вычурные перифразы перемешаны с неуместно употребленными архаизмами. Эти образчики были действительно уморительно смешны, и насмешки Шишкова имели у читателей очень большой успех. Приведу один хорошо известный, хрестоматийный пример из книги Шишкова. Примеры языковых нелепостей, как это было недавно установлено, взяты Шишковым из книги третьестепенного писателя А. Ф. Обрезкова “Утехи меланхолии” (М., 1802). Они выделены курсивом:

    “Вот нынешний наш слог! Мы не почитаем себя великими изобразителями природы, когда изъясняемся таким образом, что сами себя не понимаем, как например: в туманном небосклоне рисуется печальная свита галок, кои каркая при водах мутных, сообщают траур периодический. Или: в чреду свою возвышенный промысл предпослал на сцену дольнего существа новое двунадесятомесячие; или: я нежусь в ароматических испарениях всевожделенных близнецов. Дышу свободно благами эдема, лобызаю утехи дольнего рая, благоговея чудесам Содетеля, шагаю удовольственно. Каждое воззрение превесьма авантажно...”(10).

    Противопоставляя богатства русского языка скудости французского, Шишков исходит из постулата о почти полной тождественности русского и церковно-славянского языков: “Древний Славенский язык, отец многих наречий, есть корень и начало Российского языка” (IV, 1-2). В этом утверждении содержится значительная доля истины. Другое дело, что в процессе своего развития русский литературный язык обогащался, особенно лексически, за счет других, главным образом европейских языков. Именно этот процесс Шишков и хотел остановить.

    При этом, говорит он, русский язык не только “сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сродного ему эллинского языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины и многие другие Християнские проповедники” (II., 2). Заметим, что для Шишкова греческий язык по отношению к славянскому не является первичным, более ранним, а всего лишь “сродным”. Позднее сторонники Шишкова договорились до того, что и сами греки переняли свою культуру у гипербореев, т. е. предков нынешних славян(11)»

    Частная жизнь маленького человека становится интересом литературы и изобразительного искусства уже к середине XIX века. Это обусловлено многими причинами, в частности, переходом на производство бумаги из древесины и ее удешевлением, что дало возможность покупать книги разным чинам, тем самым «маленьким людям», которые захотели найти в литературе отражение своей частной жизни. И если во времена Шишкова какой-нибудь «Домик в Коломне» А.С. Пушкина можно было рассматривать как «причуду гения», как тонкий побег на мощном стволе русской литературы, то «Смерть чиновника» А.П. Чехова уже была весьма типичным рассказом. Вместе с тем, еще возможна была и такая эпопея, как «Война и мир» Толстого, передающая дух и культуру русского народа вполне в духе Шишкова.

    Понятно, что противостоять в одиночку духу французской культуры в тот век, когда дворяне всех стран Европы говорили по-французски и читали французские романы, было практически невозможно. Но, тем не менее, к голосу Шишкова прислушались. Комично звучали приведённые им вычурные фразы из современной ему литературы.

    Лексические и фразеологические заимствования из других языков Альтшуллер однозначно трактует как «обогащение русского языка», а позицию Шишкова – как желание «этот процесс остановить». Полагаю, что тут дано прямолинейное понимание довольно сложных процессов. Во-первых, проблема должна быть сформулирована иначе: не обогащение русского языка, а ВЗАИМООБОГАЩЕНИЕ как русского, так и всех тех языков, с которыми взаимодействовал русский язык. Тогда снимается неизбежные вывод о том, что если русский язык «обогащался» за счет европейских, то, следовательно, он был бедным, а западные языки – богатыми. На самом деле шел нормальный обмен достижениями в области лексики и фразеологии.

    Во-вторых, насколько я понимаю, Шишков протестовал не против необходимых заимствований, а против массы ненужных. Его позицию нарочито делают смешной. Но, действительно, по большому счёту, процесс напичкивания русского языка галлицизмами необходимо было остановить. Тут нет ничего смешного или преувеличенного.

    В-третьих, Шишков был гениален в том, что не считал греческий язык более ранним по отношению к русскому. Я в моих исследованиях показал предельно ясно, что весь греческий язык вышел из одного из диалектов русского языка. Правы были и сторонники Шишкова, которые договорились до того, что и сами греки переняли свою культуру у гипербореев, т. е. предков нынешних славян. Это тоже совершенно верно. Кстати, Альтшуллер тут проговоривается, упоминая «сторонников Шишкова». Правда, он их не называет поимённо и не снабжает эпитетом «талантливые», поскольку он отстаивает позицию Карамзина.

    Самобытность или подражательство.

     «Показателен приведенный нами набор имен в самом начале книги Шишкова (на второй странице!): настоящую “словесность”, культуру создают поэты, воспевающие великие деяния и подвиги, красноречивые витии – государственные деятели, религиозные проповедники. И в этом отношении русская культура имеет несомненные преимущества перед французской, ибо последняя возросла не на оригинальной греческой почве, как русская, а на вторичной – латинской. Поэтому язык их “беден” (II, 12) и сама почва французской культуры “бесплодная, болотистая”, в отличие от русской “плодоносной земли” (II, 3). На эту-то почву и пытаются создатели “нового слога” перенести русский “благоустроенный дом”, уподобляясь павлину, который “пренебрегая красоту своих перьев... в прельщающий око разноцветный хвост свой готов натыкать перья из хвостов галок и ворон” (II. 10).

    Итак, Шишков ратовал за самобытное развитие России, отвергая для нее приобщение к западной цивилизации. Он, таким образом, становился в оппозицию к молодому царю Александру I и его окружению, молодым реформаторам, стремившимся устроить государственную систему по европейскому образцу.

    В этих своих рассуждениях Шишков далеко не был пионером. Он опирался на размышления, высказывания и суждения своих предшественников и современников. Одним из них был Д. И. Фонвизин, произведения которого Шишков хорошо знал и ценил. Ему должна была нравиться ранняя комедия Фонвизина “Бригадир” (1769), в которой остроумно высмеивалась галломания, изображался молодой русский невежда, презирающий все русское и сожалеющий, что не родился французом. Впрочем, подобные насмешки русская сатирическая литература во второй половине ХVIII века хорошо знала (журналы Новикова, комедии Крылова и пр.).

    Можно думать, что для Шишкова важнее и интереснее были письма Фонвизина из Франции. Они широко распространялись в списках, а некоторые появились в печати уже в конце ХVIII века (12). В этих письмах Фонвизин живо, со свойственным ему юмором и талантом описал французский быт. Он рассказывал, что французское дворянство невежественно, спесиво и бедно. Русские люди среднего достатка живут лучше, чем богатые французы, а состояние русских крестьян “несравненно счастливее”, чем французских, страдающих от страшной бедности (13). Фонвизин с полным презрением говорит о французском национальном характере: “Рассудка француз не имеет и иметь его почел бы несчастьем своей жизни, ибо оный заставил бы его размышлять, когда он может веселиться” (Фонвизин, 2, 480-481).

    За десять лет до революции Фонвизин выступает против просветительской философии, которая разрушает религию и тем самым уничтожает добродетель, ибо нравственность, вопреки мнению французских философов, без религии невозможна. Да и сами эти философы, Д’Аламберты и Дидероты, суть “шарлатаны”, доказывающие на себе, каков “человек без религии и как порочно было бы без оной все человеческое общество” (Фонвизин, 2, 482).

    Особенно был близок Шишкову основной вывод Фонвизина: перенимать у французов нечего “ни в рассуждении чистоты, ни в рассуждении благонравия, ни со стороны практического нравоучения” (Фонвизин, 2, 475, 482). Он пишет в “Рассуждении”: “...надлежит с великой осторожностью вдаваться в чтение французских книг, дабы чистоту нравов своих в сем преисполненном опасностью море не преткнуть о камень...” (II, 9-10).

    В 1813 году Шишков советует второстепенному литератору Якову Бардовскому, которому он хотел поручить описание французских зверств в Москве, “войти в историческое рассмотрение нравственности Гальского народа, где откроется широкое поле говорить о ядовитых книгах их, о развратных правилах, о неистовых делах, породивших чудовищную революцию и тысячи старых и новых Маратов и Робеспьеров” (Записки, 2, 325-326).

    В то же время, с точки зрения Шишкова, плодоносная почва русской национальной культуры породила идеальное, замкнутое в себе гармоническое сообщество, называемое Россией. Шишков был уверен, что простой народ сохранил в своем быту и в своем сознании культуру своих предков и вместе с этой культурой свои исконные добродетели: “Мы видим в предках наших примеры многих добродетелей: они любили отечество свое, тверды были в вере, почитали царей и законы: свидетельствуют в том Гермогены, Филареты, Пожарские, Трубецкие, Палицыны, Минины, Долгорукие и множество других. Храбрость, твердость духа, терпеливое повиновение законной власти, любовь к ближнему, родственная связь, бескорыстие, верность, гостеприимство и иные многие достоинства их украшали” (II. 458-459)».

    Могу только поблагодарить позицию Шишкова, благодаря которой революция в России случилась почти на 130 лет позже французской. А если бы русская культура пошла не за Карамзиным, а за Шишковым, то, возможно, ее вообще бы не было. Ибо революция сначала совершается в умах, и только потом – в социуме.

    И вполне уместен был совет Якову Бардовскому. Возможно, если бы он его послушал, нам бы не приходилось потом ужасаться деяниям других Яковов – например, Свердлова или Блюмкина (первый отдал приказ о расстреле Николая Второго, второй убил немецкого посла Мирбаха и великого русского поэта Сергея Есенина). А ведь зверства наполеоновских войск в Москве до сих пор практически неизвестны русским школьникам. Как и зверства других западных якобы «цивилизованных» народов, например, немцев во время второй мировой войны или англичан во время Первой.

    Гармоническое общество русское деревни, описываемое Шишковым и, вероятно, реально существовавшее, никогда не было исследовано ни русской социологией, ни русской философией, а потому высказывания Александра Семеновича в наши дни уже не опираются на ту почву, которая была вполне доступна в его дни.

    Шишков протестовал против галломании, а не против назревших нововведений. Поэтому вывод Альтшуллера о том, что он, таким образом, становился в оппозицию к молодому царю Александру I и его окружению, молодым реформаторам, стремившимся устроить государственную систему по европейскому образцу, на мой взгляд, не вполне соответствует истине. Это – специальное нагнетание неприязни читателя ко взглядам Шишкова. Сейчас русское общественное мнение опять возвращается к осуждению  развратных правил, неистовых дел, породивших чудовищную революцию и тысячи старых и новых Маратов и Робеспьеров. В отличие от советского времени, революция в наши дни выглядит вовсе не привлекательной, весьма осуждаемой, вместе с ее лидерами – Лейбой Бронштейном (Львом Давыдовичем Троцким) и Владимиром Ильичем Бланком (Ульяновым-Лениным). И если в советское время этим лицам были посвящены многие исследования, то сейчас вполне обоснованно замалчиваются герои не только революции, но и терроризма. Никто не прославляет ни Гаврилу Принципа, убившего эрцгерцога Фердинанда в Сараево (что послужило началом Первой мировой войны), ни Богрова, убившего Столыпина, ни Игнатия Гриневицкого, народовольца, убившего Александра Второго. Совершенно верно, ибо это – преступники, а не герои. Заметим, что среди них нет ни русских, ни славян. 

    Вместе с тем, Гермогены, Филареты, Пожарские, Трубецкие, Палицыны, Минины, Долгорукие и множество других пока не привлекают внимание исследователей. В этом смысле призыв Шишкова как никогда актуален. Храбрость, твердость духа, терпеливое повиновение законной власти, любовь к ближнему, родственная связь, бескорыстие, верность, гостеприимство и иные многие достоинства никогда не могут быть преданы забвению, ибо в этом – суть русского национального характера.

    Замечу, что из школьного курса литературы нынешний ученик ничего не узнаёт о том, что Фонвизин высмеивал современный ему французский быт. Ныне это считается не «политкорректным». Называть Россию, сохранившую высокие идеалы и блестящую нравственность в литературе «золотого периода», отсталой и «немытой» – вполне политкорректно, но сказать то же самое о Франции нельзя. Ибо интересы того же русского писателя Карамзина отстаивают далеко не русские. 

    Русская литература и русское общество.

     «И русская литература, по утверждению Шишкова, тоже была средоточием всех мыслимых добродетелей. Тому же Бардовскому он пишет: “...без всякого самохвальства, можно отдать справедливость, что в нашем народе не было никогда иных книг, кроме насаждающих благонравие, – иных нравов, кроме благочестивых, уважающих всегда человеколюбие, гостеприимство, родство, целомудрие, кротость и все християнские, нужные для общежития добродетели” (Записки, II. 326).

    Однако нынешнее современное русское общество, считает Шишков, утратило прежнюю идилличность. Распалось целостное единство древней русской культуры и исчезла полная социальной гармонии прекрасная утопия, где не было антагонизма между знатными и простыми, богатыми и бедными, а главное, между образованными на современный манер дворянами и хранящими заветы старины простолюдинами. Именно к дворянам и обращается Шишков с горькими упреками: “Мы не для того обрили бороды, чтобы презирать тех, которые ходили прежде или ходят еще и ныне с бородами; не для того надели короткое Немецкое платье, дабы гнушаться теми, у которых долгие зипуны. Мы выучились танцовать минуэты, но за что же насмехаться нам над сельскою пляскою бодрых и веселых юношей, питающих нас своими трудами” (II, 59). Шишков особо подчеркивает, что жизнь простого народа не переменилась за столетия: “Они так точно пляшут, как бывало плясали наши [курсив мой, – М. А.] деды и бабки. Должны ли мы, выучась петь Итальянские арии, возненавидеть подблюдные песни? Должны ли о святой неделе изломать все лубки для только, что в Париже не катают яйцами?” (II, 459).

    Трагический распад этой утопии для Шишкова начался с отрыва образованного общества от исконного русского быта и русской культуры. В прошлом, с точки зрения Шишкова, такого разрыва не было. Вопрос об отрыве образованной части общества от народа занимал умы русской интеллигенции на протяжении всего ХIX века. Шишков, кажется, был одним из первых, кто поставил этот вопрос. Правда, еще Карамзин в повести “Наталья, боярская дочь” (1792) говорил о той же проблеме и тоже в исторической перспективе, противопоставляя национальное единство прошлого настоящему: “Кто из нас не любит тех времен, когда русские были русскими, когда они в собственное свое платье наряжались, ходили своею походкою, жили по своему обычаю” (14). Впрочем, у Карамзина вся эта древнерусская идиллия описана вполне иронически. Так же иронично, по-видимому, и приведенное выше рассуждение (15). Шишков это прекрасно понимал. Недаром он считал “Наталью, боярскую дочь” произведением вполне безнравственным, не столько из-за иронии по отношению к русской старине, но, видимо, из-за некоторых двусмысленных сцен и самого сюжета, построенного на нарушении родительской воли (“я бы вырвал ее из рук дочери моей, естьлиб она читать ее стала...”) (16).

    Спустя два десятилетия, уже накануне восстания декабристов, размышления Шишкова вполне сохраняли свою актуальность для фрондирующей дворянской интеллигенции. Так, А. С. Грибоедов писал в “Горе от ума”:

    Хоть у китайцев бы нам несколько занять

    Премудрого у них незнанья иноземцев.

    Чтоб умный, бодрый наш народ

    Хотя по языку нас не считал за немцев.

    О разрыве между народом и интеллигенцией Грибоедов говорил не только в “Горе от ума”, но и в очерке “Загородная поездка”, в котором явно звучат идеи, близкие шишковскому “Рассуждению”: “...я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полуевропейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими... народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки” (17). Вполне можно полагать, что размышления Шишкова повлияли на Грибоедова и вообще оказались у истоков всех последующих споров о судьбах русского народа.

    Кто же виноват в этой пропасти, отдалившей народ от просвещенного сословия? Князь Щербатов в известном памфлете “О повреждении нравов в России” (1786–1787) говорил, что до Петра Великого жизненный уклад русских царей и вельмож отличался простотой и скромностью. Именно с Петра началось на Руси “повреждение нравов”. Правда, у нас нет никаких оснований думать, что памфлет Щербатова был известен Шишкову (он был впервые опубликован только в 1858 году Герценом в вольной Лондонской типографии)»

     Прав был Шишков и в отношении русской литературы XVIII века, которая несла идиллию. Как мы помним, диссонанс внёс Карамзин, много проведший за рубежом, да Радищев, обучавшийся в Лейпцигском университете и перечитавший всю современную ему французскую литературу. «Страшись, помещик жесткосердый, на челе каждого из твоих крестьян написано твоё осуждение», – писал он в своём запрещённом цензурой произведении «Путешествие из Петербурга в Москву». Позже слова, адресованные Радищевым жесткосердому помещику, многие стали понимать как народный гнев против любого помещика, что было уже явным перегибом. Но семена раздора, навеянные западным влиянием, в конце концов, привели к расколу общественного мнения в Российской империи.

    Прав был Шишков и в постижении причины: «распад единой русской цивилизации для Шишкова начался с отрыва образованного общества от исконного русского быта и русской культуры». Эта ситуация весьма актуальна и в наши дни. Сначала у нас появился слой очень богатых людей, которые в советское время были директорами заводов или партийными работниками районного уровня, то есть, нижним звеном партийной номенклатуры. Так что их нынешнее богатство стало продуктом не их управленческой мысли и не следствием принятия оригинальных решений, а просто присвоением общественного богатства русского народа, которое несправедливо попало в частные руки. Теперь, по мере роста стоимости сначала высшего, а с этого года уже и среднего образования, разница между обычными и образованными людьми увеличивается во много раз. Увы, мы снова сталкиваемся с отрывом образованного общества от исконного русского быта, вновь наступаем на одни и те же грабли. А вот у Карамзина вся эта древнерусская идиллия описана вполне иронически. Понятно, что русское величие, недоступное Западу, всегда вызывало у него отторжение, которое, пока Запад не мог справиться с русской империей военной силой, вызывало у него насмешки. Я это вполне ощущаю на себе. Мои противники, «чудинологи», стоящие на западных ценностях, не только иронизируют, а и вообще хулиганят в мой адрес, полагая, что пока многие СМИ находятся в руках их единомышленников, им ничего не страшно. До поры до времени это так, но не вечно. Полагаю, что прав был князь Щербатов, прямо указывая на Петра Первого как на того, кто начал повреждение нравов в России. Однако именно Петр Первый, а не его отец Алексей Михайлович, образец русского монарха, признавался истинно русским царём как большевиками, так и «демократической» властью, поставившей Россию в прямую зависимость от Запада. Последствия правления Ельцина в демографическом отношении вполне сопоставимо с проигрышем целой войны, а распад СССР по милости Ельцина и Горбачёва был пределом мечтания Запада весь ХХ век. Даже В.Путин, выступая недавно с отчётом о деятельности своего правительства, отметил, что 10 лет назад Россия стояла на краю пропасти. Таковы последствия развращения нравов диссидентами, внедрявшими западные ценности в умы россиян.

    И если уж Грибоедов предлагал Хоть у китайцев бы нам несколько занять Премудрого у них незнанья иноземцев. Чтоб умный, бодрый наш народ Хотя по языку нас не считал за немцев, то в наши дни нас уже не следовало бы считать за американцев. Ибо идеалы США нашему русскому менталитету глубоко чужды. Так что боль Шишкова за двести лет не развеялась, она до сих пор будоражит души мыслящих людей.

    Монархические идеалы.

     «Несколько позже книги Шишкова, в 1810 году, Н. М. Карамзин в знаменитой “Записке о древней и новой России” обвинил Петра в роковом расколе русского общества: “...со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и Русский земледелец, мещанин, купец увидел Немцев в Русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний” (18). Последующие поколения славянофилов именно Петра считали главным виновником искажения естественного пути русского развития.

    Шишков с его искренними монархическими убеждениями не мог позволить себе в чем-нибудь упрекнуть русских царей. Он делает Петра защитником русской национальной идеи: “Петр Великий желал науки переселить в Россию, но не желал из Россиян сделать Голландцев, Немцев или Французов; не желал русских сделать не Русскими” (II, 462). Восторженный панегирик посвящает Шишков Екатерине II, восхваляя ее любовь к России и русским нравам: “Великая Екатерина мудростию правления своего распространила, возвеличила, прославила, украсила, просветила Россию, но мудрость не отторгала ее от отечества: она любила русскую землю, русский народ, русские обычаи. Сама ходила в русском платье. Сама сочиняла великолепные зрелища, представляющие древние русские обыкновения. Сама в известные времена в чертогах своих учреждала русские игры, не столько для собственного увеселения своего, сколько для показания народу своему, что она, любя его, любит и все, даже самые простые, забавы его и обряды” (II, 462).

    Следует, конечно, учитывать, что Карамзин, нелицеприятно писавший о Петре и посвятивший Екатерине несколько саркастических страниц, писал приватную записку, предназначенную лично царю, а Шишков печатал книгу, обращенную ко всей русской интеллигенции.

    Для Шишкова нынешнее нарушение гармонии, вызванное культурной пропастью между образованными дворянами и простым народом, обусловлено только посторонними влияниями. “Если ныне во нравах наших примечается порча или отступление от коренных правил честности и добродушия, то зараза сия прилипла к нам от сего обманчивого народа, которого нечистая и гнилая внутренность прикрыта блестящей наружностью, уловляющею в сети свои простоту и легкомыслие” (Записки, 2, 326). Простоту и легкомыслие проявили русские образованные люди, поддавшиеся пагубному влиянию зловредной заграницы. Для обществ закрытого типа, а именно таким обществом мыслит себе Шишков старую Россию, естественно объяснять свои недостатки чуждыми влияниями.

    Таковы были основные идеи самого известного труда Шишкова “Рассуждение о старом и новом слоге” (1803)».

    Как видим, чуть позже Шишкова к идее о пагубном воздействии реформ Петра Первого пришёл и Карамзин. Во многом он был прав и в обращении внимания на иностранное вмешательство в дела России. Конечно, Шишков до определенной степени идеализировал русских царей, хотя, как я понимаю, он высоко ценил не столько монархию, сколько идею стабильности общества. СССР не был формально царской властью, а Сталин не был не только Президентом или премьер-министром, а всего-навсего генеральным секретарём (даже не Председателем) партии. Однако при нём власть была очень стабильна. Стабильна она и в наши дни, что можно только приветствовать. И напротив, любые резкие перемены весьма пагубно сказываются на России.

    Понятно и то, что Шишков всё-таки признавал за монархами массу положительных качеств, в отличие от советских историографов. Именно этим объясняется видимая непоследовательность Шишкова в характеристиках Петра и Екатерины.

    Правда, «зараза» мыслилась Шишковым только как влияние «легкомысленных французов», а не как продуманная и многовековая политика всех стран Запада. Он не анализировал акции Ватикана, походы западных монашеских орденов вроде Тевтонского и деятельность масонов.

    Влияние книги.

     «Книга вызвала бурный общественный резонанс. Некоторые, как Аксаков, уверовали в “каждое слово... книги, как в святыню”, другие смеялись и иронизировали над нею. Полемика вокруг нее стала одним из самых значительных событий общественной жизни начала ХIX века. Пуритански-нормативная позиция Шишкова, стремление утвердить в обществе русскую речь, удалив из нее иностранные слова и заменив их славяно-русскими эквивалентами, вызывали многочисленные насмешки. Н. И. Гнедич, в 1811 году поссорившийся с Державиным и не пожелавший войти в “Беседу любителей русского слова”, писал В. В. Капнисту: “Чтобы в случае приезда вашего и посещения Беседы не прийти вам в конфузию, предуведомляю вас, что слово Проза называется у них: говор, Билет – значок, Номер – число, Швейцар – вестник... В зале Беседы будут совокупляться знатные особы обоего пола – подлинное выражение одной статьи устава Беседы” (19). Следует заметить, что в сохранившихся документах “Беседы” нет слов и выражений, упоминаемых Гнедичем. Вообще большинство из словечек подобного рода, приписывавшихся Шишкову и его последователям, выдуманы противниками адмирала (биллиард – шарокат, кий – шаропех, луза – прорездырие) (20) и часто принадлежат к историко-литературному фольклору. Такова, например, знаменитая фраза: “Хорошилище грядет по топталищу на позорище в мокроступах” (т. е. франт идет по тротуару в театр в галошах). В то же время несомненно, что борьба с заимствованиями, преследование иностранных слов и калек с французского являются существенным элементом национальной культурной программы Шишкова.

    Вообще бурное вторжение иностранных слов (вместе с западными идеями и западным бытом) периодически наблюдается в русской истории. Так было в эпоху Петровских реформ и в середине ХVIII века, в начале царствования Екатерины II и в начале ХIX в. – с воцарением Александра I. Небывалый наплыв англицизмов, вместе с достаточно внешними формами западного и особенно американского образа жизни, переживает русский язык на рубеже ХХ–ХХI вв. Процесс этот вполне закономерен, и сам язык, постепенно модифицируясь, отбрасывая ненужное, принимая необходимое, развивается по своим собственным законам, руководить которыми невозможно.

    Сам Шишков, однако, считал, что историческими процессами руководить можно и нужно: можно остановить историю и даже повернуть ее вспять. Постаревшие и одряхлевшие большевики, несмотря на все марксистские разглагольствования об историческом прогрессе, так же стремились остановить движение истории, хотя бы в России. Неслучайно поэтому в числе прочих националистических идей и оголтелой ксенофобии, лингвистические взгляды Шишкова, разумеется, без отсылки к его имени, вполне ожили в позднюю сталинскую эпоху, в пору борьбы с космополитами. Люди старшего поколения хорошо помнят, как прекрасный пригород Ленинграда из Петергофа превратился в Петродворец, любимое кафе “Норд” стало “Севером”, а французская булка – городской.

    Однако и в самых радужных снах Шишкову не могло присниться, что когда-нибудь (4 февраля 2003) Российский парламент примет государственный закон о нормативном управлении русским языком, из которого в приказном порядке исключаются иностранные слова. Большинство членов Думы, учитывая уровень их образования, вряд ли когда-нибудь слыхали о Шишкове. И никто, конечно, не обратил внимания, что утверждение нелепого закона, которому, разумеется, никто никогда не будет следовать, совпало с двухсотлетием выхода книги “Рассуждение о старом и новом слоге”. “Бывают странные сближенья...” – заметил как-то Пушкин».

    Я очень рад тому, что Альтшуллер снял обвинения в пуризме именно с Шишкова, показав, что расхожие выражения были придуманы противниками Шишкова и приписаны ему, хотя он ничего подобного не говорил. Любопытно, что одним из сочинителей подобных басен был Н,И. Гнедич.

    Вместе с тем, я не могу согласиться с высказыванием Альтшуллера о том, что процесс бурного внедрения слов из западных языков вполне закономерен, поскольку этот поток вполне управляем. Более того, те же французы весьма изобретательны в защите их языка от воздействия языка английского: количество иностранных кинофильмов строго квотируется. Более того, немцы выпускают особые книги, доступные любому читателю, под названием «Gepflegtes Deutsch», то есть, «ухоженный немецкий». Однако ничего похожего у отечественных лингвистов в отношении русского языка нет. А нет этого потому, что проблемами русского языка и его процветания ведают, как я уже неоднократно писал, этнически не русские учёные, для которых проблемы его существования не являются жизненно важными. И сохранится ли единство русского общества, их не то, что не беспокоит, а как раз вполне устраивает в случае, если не сохранится. Ибо тогда можно будет половить рыбку в мутной водичке. Сценарий «управляемого хаоса», разработанные в Пентагоне, мы уже видели в этом году на примере ряда арабских стран. И многие из этих «общечеловеков», верящих в «мировые ценности» с удовольствием примкнут к разрушению того строя, который они сами же создавали. Ибо так удобнее и им, и Западу.

    Что же касается принятия закона о государственном регулировании развития русского языка, то можно согласиться с Ф.М. Достоевским в том, что «строгость русских законов компенсируется необязательностью их выполнения». Закон, как у нас часто бывает, сам по себе неплохой, однако для его реализации совершенно отсутствует инфраструктура. Иными словами, совсем неясно, каких именно слов, выражений и грамматических конструкций следует избегать, кто будет за этим следить и какие наказания понесёт нарушитель. Иначе произойдёт то же, что с законом об охране памятников архитектуры, где за всё время его существования ни один нарушитель не был привлечён к уголовной ответственности из-за отсутствия подзаконных актов. Закон сам по себе вовсе не нелеп, нелепо его принятие в отсутствие условий для его выполнения.

    Обсуждение.

     Прежде я никогда не знакомился с сочинениями Марка Альтшуллера, и перед прочтением интуитивно полагал, что этот литературный критик будет ругать Шишкова и превозносить Карамзина. Однако, хотя автор статьи действительно одобрял не Шишкова, но он отнёсся к сочинениям великого русского слависта с должным пиететом. Его неодобрение звучало только в некоторых общих высказываниях. Полагаю, что перед нами – высший пилотаж исследователя, где его мнение выражается в намёках. 

    Этого так не хватает моим противникам. Замечу, что еще в школе, где половина класса была представлена еврейскими фамилиями, я заметил, насколько различаются по духовному уровню эти ученики. Большинство из них вело себя корректно, очень вежливо и уважительно, и из них потом вышли солидные и уважаемые люди. Отребья среди них не было. Однако когда я посмотрел, каким языком выражаются Бокр и его бокрята, я понял, что несколько завысил свои представления о данной нации, и что сейчас деньги за публикации в интернете платят моральным уродам. Именно они и унижают великий русский язык, одновременно распространяя очень негативное представление о евреях (авторы программы Гордон-Кихот вовремя одумались и свернули ее), и именно против их деятельности и был направлен беспомощный закон от 4 февраля 2003 года. Полагаю, что когда-нибудь он всё-таки заработает. И тогда сбудется мечта Александра Семёновича о торжестве русского языка над всеми заморскими заимствованиями. А уже если будет восстановлено духовное единство русской нации, то о большем и мечтать будет не о чем.

    Мысли Шишкова о русском языке и в наши дни звучат необычайно современно. Именно с языка пробуждается любовь к своей прекрасной Родине. «С чего начинается Родина? – С картинки в твоём букваре…» Язык – букварь – книга, русская культура – вот ступени воспитания русского патриотизма. К сожалению, двухсотлетний спор пока решался в пользу Карамзина, который как историк и царский посланец изъял всю историческую литературу из христианских монастырских библиотек, да так и не вернул ее хозяевам, а просто отсёк древнюю русскую историю от читателя, написав весьма тенденциозную (особенно в начальных главах) «Историю государства Российского». Теперь пришло время решать и проблему русского языка, и проблему русской историографии по Шишкову.

    Заключение.

     Ничто не ново под луной! Шишков достойно продолжил дело великого М.В. Ломоносова, и нам следовало бы более подробно ознакомиться со всеми  аргументами великих русских славистов. Ибо они и в наши дни весьма актуальны.

    Литература

     АЛЬ: Альтшуллер Марк, Питтсбург. Двести лет споров о русском языке. «Новый Журнал» 2004, №234. Сайт http://magazines.russ.ru/nj/2004/234/alt9.html, 28.09.2011

    1. Н. И. Греч. Записки о моей жизни. “Книга”, М., 1990, стр. 156.

    2. Воспоминание об Александре Семеновиче Шишкове. – С. Т. Аксаков. Собрание сочинений в 4-х тт. 2, М., 1956, стр. 284.

    3. Там же, стр. 261.

    4. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Изд. Н. Киселева и Ю. Самарина, Berlin, 1870, тт. I-II. В дальнейшем в тексте: Записки; и указание на том и стр.

    5. Борис Гаспаров. История без телеологии (Заметки о Пушкине и его эпохе). – “Новое литературное обозрение”, 2003, 59, стр. 275.

    6. О. Проскурин. Новый Арзамас – Новый Иерусалим. “Новое литературное обозрение”, 1996, 19, стр. 102. (Хочу с благодарностью заметить, что именно профессор Проскурин напомнил мне недавно в телефонном разговоре о двухсотлетнем юбилее книги Шишкова.)

    7. Н. М. Карамзин. Избранные сочинения. М.-Л., 1964, т. II, стр. 185.

    8. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова, СПБ., 1818–1839, тт. I-XVII. Все цитаты из этого собрания сочинений в тексте с указанием на том и страницу (“Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка” и “Прибавление к сему сочинению, или Собрание критик, изданных на сию книгу с примечаниями на оныя” составляют второй том этого “Собрания”).

    9. См.: Марк Альтшуллер. “Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка” как политический документ (А. С. Шишков и Н. М. Карамзин). – Russia and the West in the Eighteenth Century. Ed. by A. G. Cross. Oriental Research Partners, Newtonville, Mass., 1983, рр. 214-222.

    10. См.: Олег Проскурин. У истоков мифа о “новом слоге”. Кого и зачем цитировал адмирал Шишков в “Рассуждении о старом и новом слоге Российского языка”. – В кн. Олег Проскурин. Литературные скандалы пушкинской эпохи. О.Г.И., М., 2000, стр. 29.

    11. В. В. Капнист. Краткое изыскание о гипербореанах. О коренном российском стихосложении. – В. В. Капнист. Собрание сочинений. Изд. АН СССР. М.-Л., 1960, т. 2, стр. 165–185.

    12. См.: Г. П. Макогоненко. Денис Фонвизин. Творческий путь. М.-Л., 1961, стр. 210 и сл.

    13. Д. И. Фонвизин. Собрание сочинений. Составл., подготовка текстов и комментарии Г. П. Макогоненко. М.-Л., т. 2, стр. 431, 466. В дальнейшем в тексте: Фонвизин – и указание на том.

    14. Карамзин. Избранные сочинения. Т. I, стр. 622.

    15. См.: Ю. В. Манн. Поэтика русского романтизма. Изд. “Наука”, М., 1976, стр. 310.

    16. Олег Проскурин. Литературные скандалы пушкинской эпохи, стр. 44–45.

    17. А. С. Грибоедов. Полное собрание сочинений в 3-х тт., т. II. Изд. “Нотабене”, СПб., 1999, стр. 277.

    18. N. M. Karamzin. A Memoir on Ancient and Modern Russia. Ed. by Richard Pipes, Harvard, Cambridge, Massachusetts, 1959, p. 23.

    19. Сочинения Державина под ред. Я. Грота. 2-е академич. издание, СПб., 1876, т. VI, стр. 231.

    20. См.: Нарежный. Российский Жиль Блаз. – В кн.: В. Т. Нарежный. Избранные сочинения в 2-х тт. Т. I, M., 1956, стр. 512.

Комментарии:

Ярослав
10.06.2019 22:06
Какое счастье, что есть такие люди (словоВЕДЫ) как Вы, копающие так глубоко. Слава Вам.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову