Эпиграфика – история и проблемы

Чудинов Валерий Алексеевич


В отношении эпиграфики до сих пор нет обстоятельной монографии. Пару лет назад я предпринял попытку начать ее писать; получился материал, который можно изложить в виде ряда статей. В данной статье я хотел бы изложить введение, которое показывает, что в этой области накопились определенные проблемы.

Оглавление:
  • Эпиграфика – история и проблемы
  • Обсуждение
  • Литература
  • Эпиграфика – история и проблемы

    В отношении эпиграфики до сих пор нет обстоятельной монографии. Пару лет назад я предпринял попытку начать ее писать; получился материал, который можно изложить в виде ряда статей. В данной статье я хотел бы изложить введение, которое показывает, что в этой области накопились определенные проблемы.

    Определение эпиграфики. Понятие эпиграфики вошло в современную науку. Вот как ее характеризует Википедия: «Эпиграфика (от греч. επιγραφ? —«надпись») — Вспомогательная историческая дисциплина (прикладная историческая и филологическая дисциплина), изучающая содержание и формы надписей на твёрдых материалах (камне, керамике, металле и пр.) и классифицирующая их в соответствии с их временным и культурным контекстом. Изучением древнего письма, сделанного преимущественно чернилами, занимается отдельная дисциплина – Палеография.

    Временем возникновения эпиграфики считается период Возрождения; методика эпиграфики как науки разработана в XVIII—XIX вв. Расшифровка иероглифов Древнего Египта, вавилонской клинописи, микенской письменности значительно расширила в XIX—XX вв. сферу применения эпиграфики. Наиболее значительные восточно-славянские памятники эпиграфики: надписи XI—XIV вв. на стенах Новгородского Софийского собора и XI-XVII вв. на стенах киевских культовых сооружений.

    Эпиграфические тексты — один из основных источников политической, социальной и экономической истории. Как правило, время создания надписей соответствует содержащимся в них сведениям».

    Понятно, что тут отражены далеко не все аспекты эпиграфики. Прежде всего, не совсем ясен научный статус термина «дисциплина», то есть, как его понимать – как самостоятельную науку или как лишь один аспектов существующей историографии.

    Эпиграфика как научная дисциплина вполне сформировалась к началу ХХ века. Так, уже в 1934 году в Большой Советской энциклопедии мы находим такое ее понимание: «ЭПИГРАФИКА – вспомогательная историческая дисциплина по изучению надписей (обычно древних), находимых на каменных плитах, на металлах, кости, дереве, изделиях из глины и стекла и других прочных материалах, включая даже скалы (например, бегистунская надпись времени Дария). Обычай вырезывать надписи был распространен во многих странах древнего мира – в Египте, Вавилоне, Индии, Ассирии, Персии, Греции и Риме и вызывался как желанием сохранить памятники на долгое время, так и недостатком более удобного материала, так как папирус и пергамент стали известны сравнительно поздно. Эпиграфика как самостоятельная наука возникла не так давно: еще в начале 19-го века она не имела своих определено поставленных задач. В настоящее время задачей эпиграфики является изучение алфавита надписей, их терминологии и слога, критика их текста и их объяснение. Таким образом, эпиграфика облегчает историку овладение источником (надписями), и в то же время стремится восстановить ход развития письменности» (НОВ, с. 510). С этим в целом можно согласиться, добавив, однако, что эпиграфист часто вначале должен дать эпиграфическую атрибуцию вновь найденного археологами текста, поскольку в силу близости начертаний небрежно написанных знаков древней письменности можно легко ошибиться и принять одну письменность за другую, родственную. Ошибка в атрибуции в дальнейшем скажется не только в неверном чтении ряда фрагментов надписи, но даст историку неверное указание на этническую принадлежность текста памятника письменности.

    «Вследствие разнообразия материала, содержащегося в надписях, их объяснение часто делает неизбежной совместную работу целого ряда специалистов по различным отраслям знаний», – отмечает далее Н. Новосадский. И это также весьма верное положение, поскольку надпись может содержать математические, астрономические, химические и прочие специальные сведения; поэтому в ряде случаев эпиграфисту помогают специалисты в других областях знания. «Полные своды надписей клинообразных, семитический и индийских начали издавать только в 19-м веке, но своды греческих и латинских надписей издавались гораздо раньше (с начала 17-го века)» (НОВ, с. 510). И далее автор перечисляет своды греческих и латинских надписей, издаваемых в Германии, а также своды античных надписей, найденных на северном побережье Черного моря в пределах СССР, изданных академиком В.В. Латышевым. Это – безусловно, важная сторона эпиграфической деятельности, венчающая многолетнюю работу по нахождению, чтению и комментированию древних надписей. При этом в прилагаемой Н. Новосадским библиографии в качестве первой по времени на русском языке названа работа Г. Гинрикса «Греческая эпиграфика» 1892 года издания. Остальная литература посвящена только работам по греческой и латинской эпиграфике. Работ по эпиграфике более молодых народов, например, германцев или славян там нет.

    Термин «эпиграфика» не сразу прижился в русской научной среде. Так, петербургский профессор И.А. Шляпкин называл эпиграфику «вещевой палеографией», и дал подробный перечень материалов надписей: 1) на металлах, 2) на эмали или финифти, 3) на камнях (а также на мозаике, в том числе и из смальты), 4) на кости, 5) на глине, 6) на штукатурке (выделяются граффити и фрески), 7) на дереве, 8) на тканях, 9) на воске – печатях (ШЛЯ, с. 5-8). Удивительно, но пропущены многие другие материалы, например, стекло. Проще было бы сказать, что эпиграфика изучает надписи на любых носителях, кроме бумаги и пергамента. При этом проф. Шляпкин настаивает на необходимости изготовления гипсовых оттисков и эстампажей, а также предлагает применять новую для того времени фотографическую технику. Жалуется он и на отсутствие в России общего указателя найденных археологами древностей (ШЛЯ, с. 23).

    Несмотря на малый объем, книга И.А. Шляпкина весьма интересна тем, что ее автор на личном опыте знаком с многими эпиграфическими проблемами. Так, в частности, его живо интересует качество рисунков древностей в книгах археологов. Например: «Н.П. Кондаков дал две книги, которые годятся для палеографа: это его «Русские клады», где воспроизведены прекрасные золотые вещи Киевского периода, и «Памятники христианского искусства на Афоне». По Тверским древностям и палеографии важен труд великого археолога и превосходного, очень скромного человека, А.К. Жизневского» (ШЛЯ, с. 27). С этим выводом вполне можно согласиться, ибо перечисленные Шляпниковым книги действительно были выполнены очень профессионально с полиграфической точки зрения, давая возможность читать нанесенные на предметы надписи. К сожалению, в наши дни далеко не все рисунки современных археологов отличаются таким высоким качеством.

    Отличие эпиграфики от палеографии. Предложил различать палеографию и эпиграфику великолепный палеограф Вячеслав Николаевич Щепкин (1863-1920). «Обыкновенно палеографию ограничивают исследованием знаков человеческого языка, наносимых на поверхность каким-нибудь красящим веществом. Такое ограничение чисто искусственное, но влечет за собою очень практическую классификацию материала: письменные памятники нарезные или чеканные, находимые на разных бытовых предметах, отходят в область эпиграфики; палеография ведает только рукописи и книги» (ЩЕП, с. 20).

    Большой вклад в русскую эпиграфику внесла деятельность замечательного ученого, директора Института Археологии АН СССР-РАН, академика Бориса Александровича Рыбакова. Оценивая его деятельность, А.А. Медынцева посвящает эпиграфике целый раздел. «Накопление эпиграфического материала, его специфичность потребовали и определения границ этой специальной дисциплины, размежевания ее с «чистой» палеографией, разработки специфических методов исследования, оценки ее возможности в познании истории. Такая оценка была сделана в докладе Б.А. Рыбакова (РЫБ) на V Международном съезде славистов, происходившем в Софии в 1963 году. В нем речь идет не только о русской, но и о славянской эпи графике в целом, что значительно расширяет хронологические и географические возможности дисциплины, что особенно важно для раннего этапа (IX-XI вв.) недостаточно представленного собственно русскими надписями» (МЕД, с. 21). Как отмечалось выше, еще в начале нашего века работ по русской и славянской эпиграфике в общих обзорах не значилось вообще, поэтому весьма отрадно видеть постановку вопроса о расширении эпиграфических исследований именно применительно к ранним этапам русской и славянской истории.

    Задачи эпиграфики. «В этом программном для славянской эпиграфики докладе сформулированы долгосрочные задачи, над которыми предстоит работать и специалистам XXI века, например, над проблемой происхождения славянских азбук, решение которой начало осуществляться только в последние десятилетия, с накоплением данных эпиграфики. Традиционные письменные источники, относящиеся, как правило, к более позднему времени, оказались бессильными в ее решении», – продолжает исследовательница (МЕД, с. 21). Очень правильная постановка вопроса, и очень прозорливый вывод о том, что и в XXI веке, по крайней мере, в его начале, данная проблема еще не будет решена до конца – для этого нужны всё более ранние примеры надписей, желательно – созданных во времена самих Кирилла и Мефодия. Однако поиском и предоставлением эпиграфистам новых источников занимается смежная историческая дисциплина – археология. Так что решение этой проблемы во многом зависит именно от успехов археологии.

    «В этой же работе дано определение эпиграфики как научной дисциплины, ее места в историческом источниковедении, определены ее возможности, намечены методы работы и датировки, во многом отличные от традиционных палеографических» (МЕД, с. 21). Напомню, что палеография, образовавшаяся в результате чтения больших текстов на бумаге или пергамене, ориентируется, прежде всего, на изменение начертании букв из века в век. Эпиграфические источники имеют свои особенности в начертании букв на разных материалах, и буквы, вырубленные топором на дереве в виде узких треугольных пазов, будут сильно отличаться от выпуклых букв на металлической отливке или от процарапанных на штукатурке в граффити с выкрошенными кусочками материала. Так что в эпиграфике начертания букв зависят и от материала, и от инструмента для их нанесения в гораздо большей степени, чем в палеографии, и на этой основе строить датировку сложно. Зато возможна датировка надписей по материалам, инструментам, технологии обработки писчей поверхности.

    «Были поставлены и общие задачи: систематизация, классифицирование и издание сводов эпиграфических источников, сравнительное изучение лингвистами и историками всех надписей, сделанных кириллицей и глаголицей, с учетом южнославянских материалов, активное использование данных эпиграфики в общеисторических работах по истории культуры, языка и быта» (МЕД, с. 21). Полагаю, что в данном предложении исследовательница высказалась не очень точно: своды издавались и прежде – уже Н. Новосадский отмечал своды В.В. Латышева (правда, по греческой эпиграфике). Речь, очевидно, шла о том, чтобы сделать эту работу по славянской эпиграфике регулярной, плановой, широкомасштабной. Что же касается второго предложения Б.А. Рыбакова, то оно тесно увязано с первым: если историки не имеют сводок надписей, особенно датированных, то им ссылаться просто не на что. Замечу, что сейчас, в XXI веке, отсутствие сводок прочитанных русских надписей, выполненных различными видами письма, особенно ощутимо. В наши дни, когда доступ к публикациям имеют не только научные коллективы, но и отдельные энтузиасты, одна и та же надпись разными людьми может быть прочитана по-разному, и историк уже начинает колебаться в доверии к эпиграфике, и предпочитает не ссылаться на надпись вообще, чтобы не дискредитировать свое имя. Так что масштабы потребления эпиграфической продукции, как и в любой экономике производства, зависят и от масштабов выпуска, и от качества этой самой продукции, к чему и призывал Б.А. Рыбаков. К большому сожалению, приходится отметить, что темпы и масштабы выпуска эпиграфических сводок академического уровня далеко отстают от потребностей историков. Это объясняется тем, что и в ХХ веке эпиграфистов-профессионалов можно было пересчитать по пальцам, так что издавать подобные сводки можно было очень небольшими силами, что же касается нынешнего состояния, то оно только ухудшилось из-за естественной убыли исследователей. Так, например, ушел из жизни и сам Б.А. Рыбаков.

    «Первая и главная задача – дать хронологическую основу для датировки древнерусских надписей, без чего невозможно полноценное их использование, – была решена Борисом Александровичем в работе 1964 года (РУС). В ней систематизированы все известные к тому времени датированные надписи на различных предметах быта, стенах древних зданий. При этом многие из них по-новому прочитаны, проверены, уточнены их датировки, обобщены наблюдения над их палеографическими особенностями. В хронологических таблицах приведены все варианты начертания каждой буквы алфавита, для датирующих букв составлены хронологические и корреляционные графики. Таким образом, этот свод надписей давно уже стал практическим пособием для работы над эпиграфическими источниками» (МЕД, с. 21). По сути дела, в русской и славянской эпиграфике появился хронологический ориентир, позволяющий датировать новые надписи, находя в них особенности надписей эталонных. Значение подобной работы трудно переоценить.

    «Но помимо этих чисто источниковедческих задач, Борис Александрович предложил исторический комментарий к каждой надписи, сделав их историческим источником, доступным для использования филологами и историками других специальностей. Комментарии к некоторым надписям представляют самостоятельные, законченные исследования. Так, надпись о смерти Ярослава Мудрого (1054) из Киевского Софийского собора устраняет противоречия в летописи относительно даты этого события и подтверждает гипотезу о получении Ярославом императорского титула; блестящий анализ двух надписей с именем Ставра Гордятинича отождествляет их как автограф знатного новгородского боярина, известного по летописям и былинам. Нужно упомянуть еще расшифровку загадочного рисунка, изображающего престол с шестиконечным крестом над ним, свечами и молитвенной надписью с именем Даниила в подножии престола. Б.А. Рыбаков убедительно расшифровал его как автограф епископа Даниила, а рисунок – как ледяную «Иордань», сооружавшуюся на Руси в праздник Богоявления-крещения 6 января, когда на реках совершался обряд водосвятия. В целом эта работа стала не только практическим пособием, но и программой для исследователей» (МЕД, с. 21-22). Присоединяясь к высокой оценке данной работы, хотелось бы высказаться по поводу расшифровки рисунка. Из всего контекста видно, что как Б.А. Рыбаков, так и А.А. Медынцева высоко оценивают роль эпиграфических средств в понимании рисунков с надписями. Я также придерживаюсь аналогичного мнения. Однако здесь мы сталкиваемся с чисто формальнологическим противоречием, ибо к эпиграфике традиционно относятся только надписи, но не рисунки. С другой стороны, очень многие рисунки без понимания надписей абсолютно непонятны. Поэтому, опираясь на данный пример как на некий прецедент, хотелось бы расширить само понимание эпиграфики: эпиграфика есть вспомогательная историческая дисциплина, исследующая как надписи, связанные с особенностями материала, инструмента и технологии их нанесения, так и сам исторический источник, его фоновую поверхность, а также различные символы, орнаменты и рисунки этой поверхности. В палеографии отсутствует подобное многообразие материалов, инструментов нанесения букв и символов, технологий, а также многообразие фоновой поверхности исторического источника. Иными словами, хотя на эпиграфической поверхности мы находим меньше букв, зато она сама много разнообразнее, чем однородный бумажный или пергаментный носитель. А иногда надпись оказывается весьма важным, но не главным составным элементом эпиграфической композиции, куда входят и фоновые царапины и поры, и неоднородность материала, и некоторые символы и орнамент и, в своих высших проявлениях, рисунок.

    «Любая небольшая статья Б.А. Рыбакова, узкая «специальная» тема, в интерпретации ученого с широким кругозором становится одним из кусочков мозаики, из которой слагается подлинное видение прошлого, во всем богатстве красок и оттенков», – заканчивает исследовательница (МЕД, с. 22). Честно говоря, более теплого отзыва о Рыбакове как эпиграфисте было бы трудно себе представить.

    Академик А.Л. Янин как эпиграфист и проблема возникновения азбуки. К числу крупных отечественных эпиграфистов следует отнести и академика РАН Валентина Лаврентьевича Янина. После А.В. Арциховского он издал серию книг о Новгородских грамотах на бересте. В уже упомянутую проблему о поисках ранних видов славянской кирилловской азбуки он внес свой штрих – в комментарии к найденной грамоте № 591 он приводит интересные сопоставления с грамотами № 460, 199, 201, 205, а также с азбукой, начертанной на цере. «Рассматриваемые материалы исключают характер случайности в полноте азбук в грамотах 591 и 460 и придают им черты закономерности. Надо полагать, что они отражают тот ранний этап формирования кирилловского алфавита, когда азбука еще не сложилась в том окончательном составе, который известен по письменным памятникам середины XI века» (ЯНИ, с. 54). Здесь, в этой статье, продемонстрирован новый подход к проблеме возникновения кирилловской азбуки – показан процесс ее постепенного формирования по числу и порядку расположения букв. Замечу, что здесь В.Л. Янин впервые выдвигает на первый взгляд странное предположение: что азбука на Русь не пришла в готовом виде, а формировалась не только параллельно письменности, но и как бы чуть отставая от нее. При осмыслении проблемы это понятно: для практического овладения письмом буквы можно изучать в любом порядке, причем в процессе обучения можно довольствоваться даже не полным их репертуаром, ибо на практике он постепенно пополнится сам собой. При этом возможны широкие колебания в начертании букв. Переход к азбуке означает введение определенной стандартизации по начертанию, количеству и порядку упоминания букв, а также по их названию и связанной с буквами цифирью. Иными словами, появляется некоторая узаконенная условность. Именно этот эмпирический факт и уловил путем сравнительного анализа В.Л. Янин. А противоречие здесь мнимое: только в школьной практике при изучении иностранного языка мы сначала изучаем его алфавит, а затем сам язык. Такой путь овладения иностранным языком существенно короче всякого иного. Но это то, что по мысли методолога Макса Вебера представляет суть рационализации: выбрасываются лишние действия и остается наиболее короткий и экономный путь. Однако как только мы начинаем изучать историю письменности на любом языке, мы тотчас сталкиваемся с тем, что поначалу грамоте учились, просто копируя тексты, буква за буквой, так что последовательность запомненных букв для очень талантливых учеников определялась просто последовательностью их употребления в тексте, для менее талантливых – частотностью, ибо сначала запоминались наиболее часто встречающиеся буквы. Еще раз подчеркну необычность и важность вывода В.Л. Янина: для Х века реальностью было такое состояние, когда кирилловской письменностью население уже пользовалось, а кирилловская азбука в окончательном виде еще не сложилась. Иными словами, азбука не синхронна появлению письменности и может отставать от нее на большие периоды времени. Полагаю, что такой вывод В.Л. Янина можно оценить как выдающийся вклад в и русскую эпиграфику, и в теорию эпиграфики вообще.


    Рис. 1. Софийская азбука из Киева

    Вывод В.Л. Янина был поддержан украинским эпиграфистом С.А. Высоцким, открывшим в Софийском соборе Киева так называемую «Софийскую» азбуку всего из 28 букв с греческим порядком их следования и начертанием, общим для славянских и греческих букв (ВЫД, ВИА). Чисто славянских букв в ней всего 4 : Б, Ж, Щ, Ш, да к тому же буква Ж помещена над строкой, то есть, как бы факультативно, рис. 1 (ВЫС, с. 18-19). В. Л. Янин смог по этому поводу заявить следующее: «Как бы то ни было, но Киевская азбука обнаруживает существование на Руси и иной системы очередности букв в азбуке, максимально приближенной к системе греческого алфавита, и, следовательно, указывает на вариантность азбук в ранний период бытования кирилловского письма. Думаю, что сумма этих новых источников позволяет с большой уверенностью высказаться в защиту того мнения, согласно которому кирилловское письмо формируется постепенно на основе греческого алфавита, а не имеет единовременного искусственного происхождения. Иными словами, версия об изобретении Кириллом не кириллицы, а глаголицы представляется весьма основательной» (ЯНИ, с. 55). Правда, на наш взгляд, данное открытие С.А. Высоцкого выглядит лишь косвенным подтверждением создания Кириллом глаголицы. Но подтверждением факта постепенного формирования кирилловской азбуки на Руси – несомненно.

    Этот же вывод могли бы сделать и наши болгарские коллеги, обнаружившие, с одной стороны, 42 строки (соответствующие 42 буквам) в так называемой «азбучной молитве» Константина Преславского, что очень много для славянской азбуки, с другой стороны, в разных списках произведения черноризца Храбра «О письменах», где отмечалось не только наличие 38 букв, но и странные сочетания греческих и славянских звуков. Легко видеть, что “греческие” и “славянские” буквы различаются, прежде всего, по твердости-мягкости соответствующих согласных. Можно составить эти пары (по разным спискам): з-зь (зело), л-ль, м-мь, п-пе, т-ть, т+с-ц (произносилось ць), х-хле, т+ш-ч (произносилось чь), ш-шь. Только пара в-б обратная: у греков в (вита) произносилась мягко, тогда как б в древности (бэта) — твердо. Без пары остался мягкий славянский звук жь. До некоторой степени эта же модель распространялась и на гласные: е-ять, но также внутри “славянских” букв: ъ-ь (твердый знак всегда предшествовал мягкому), е-ять, юс большой – юс малый (КУЕ). Иными словами, в славянских языках преобладали мягкие согласные и мягкие (более закрытые, продвинутые вперед) варианты гласных, и это в первую очередь потребовало введения “славянских” букв. Тем самым, перед автором кириллицы стояла проблема отображения в азбуке смягчения (палатализации) звуков, которая и была решена за счет введения специальных “славянских” букв.Но вот странный факт: дети раньше осваивают палатальные, чем твердые согласные, да и при сравнении русского языка с болгарским становится ясно, что палатальный вариант произношения древнее. Так что при сопоставлении русского языка с греческим русский стадиально выглядит древнее.

    Приведенные примеры показывают, что разные славянские азбуки создавались для решения различных конкретных задач. Однако наши болгарские коллеги в своем большинстве убеждены, что святой равноапостольный Кирилл создал кириллицу в готовом виде, а потому факт наличия различных азбук, открытый русскими коллегами, их скорее заботит, чем служит подтверждением открытий В.Л. Янина.

    Следствия из работ В.Л. Янина. Но на основе этого замечательного вывода отечественного эпиграфиста можно сделать ряд важных следствий. Первое затрагивает социальную сторону письменности, которая, вообще говоря, крайне редко исследуется эпиграфистами. А она такова: эпиграфика изучает письмо всего населения, от царских печатей до владельческой надписи крестьянки на пряслице, от буллы дипломатического документа до граффити скучающего прихожанина на штукатурке церкви. Напротив, палеография исследует письмо книжников, преимущественно монахов и для таких же монахов, а то и для духовных иерархов, бояр, князей и самого царя. Ясно, что этот вид письма предназначен для узкого круга правящей элиты. Это – письмо самого высокого профессионального уровня. Наконец, теория и история алфавита изучает искусственный продукт филологов на базе господствующей письменности: узаконенный вариант начертания, названия, порядка следования и числового значения знаков письма, известный под именем алфавита. Скорее всего, такими филологами являлись преподаватели чтения и письма в монастырях, которые при составлении азбук руководствовались не столько лингвистическими (фонетическими) проблемами, сколько целями обучения, дидактикой. Но слой преподавателей в те времена был, пожалуй, еще малочисленнее, чем слой правящей и духовной элиты.

    Второе следствие – принятие или неприятие духовного продукта нельзя ввести декретом, даже если его изобретателем является важное духовное лицо. В данном случае совершенно неважно, был ли изобретателем кириллицы сам Кирилл, или его брат Мефодий, или их ученики Наум, Горазд, Климент Охридский. Так, в наши дни имеются почитатели творчества поэта-трибуна В.В. Маяковского, который, в частности, предложил такие неологизмы, как «леева» («стальной изливаясь левой»), «двухметроворостая», «флейта-позвоночник», «облако в штанах». Заметим, что ни одно из этих слов или словосочетаний русский язык не принял, хотя современники увлекались творчеством этого модного поэта. В Х веке были популярны «короткие» азбуки, а в ХХ веке гимназисты сложили стишок: «фита да ижица – розга к телу ближится». Иными словами, отдельные буквы азбуки встречались населением отрицательно, поскольку не находили поддержки в практике чтения. Так что хотя азбука может создаваться небольшой группой лиц или даже отдельным лицом, ее принятие может и не состояться, ибо у населения имеются свои требования к отдельным буквам и правилам орфографии.

    Третье следствие – развитие азбуки не может занимать несколько десятков лет, а растягивается на целые столетия, поскольку одни и те же проблемы со временем решаются иначе. Так, например, само наличие «азбучных молитв», где первая буква строки употребляется для напоминания о последовательности букв в алфавите, а сама азбука оказывается акростихом, говорит совершенно однозначно о том, что тогда названия букв еще не было, а последовательность букв как раз и задавалась длинной «азбучной молитвой». Позже додумались называть буквы чаще всего двусложно: А-ЗЪ, БУКИ, ВЕДИ, ГЛАГОЛЬ, ДОБРО, … и вместо громоздкой «азбучной молитвы» запоминали всего три с небольшим десятка слов. Но еще позже и такое название букв показалось громоздким, и их заменили односложными, А , БЭ, ВЭ, ГЭ, ДЭ…

    Постепенное развитие азбуки. На определенном этапе развития азбуку нагрузили цифирью и попытались вести арифметические расчеты на буквах, но для арифметики этот вид цифровых обозначений оказался не вполне удачным. Например, если из К вычесть А, получим Iθ, что вызывает недоумение, поскольку вычитая из однозначного числа однозначное, мы ожидаем получить в результате снова однозначное, но никак не двузначное. Поэтому введение арабских (индийских) цифр сняло с алфавита «арифметическую повинность».

    Однако на этом развитие азбуки не закончилось, поскольку стал меняться сам облик букв. Устав, полуустав, вязь, скоропись предлагали свои варианты их начертаний; и с точки зрения современного названия шрифтов полуустав ближе к полужирному, а скоропись – к курсиву. Возникает различие между прописными (заглавными) и строчными буквами; оба варианта начертания входят в азбуку; теперь одна буква представлена двумя начертаниями.


    Рис. 2. Надписи с рефлексами слоговой графики

    Но и на этом формирование алфавита не закончилось. Сначала Арциховский, а затем и Янин обратили внимание нанадпись на донце туеса мальчика Онфима из Новгорода (АРЦ, c. 216, рис. 1), относящаяся к первой трети XIII века, рис. 2-1, в крупном виде на рис. 2-2. После изображения азбуки здесь находится изображение слогов, сначала с А: БА-ВА-ГА-ДА-ЖА..., затем с Е и И. Другая надпись – конца XIV-начала XV века из Новгорода (ЯНЗ, с. 27, грамота 623), рис. 2-3. Это означает, что и в древности изучению слогов уделялось большое внимание, а туес Онфима демонстрирует, что слоги изучались тотчас же за изучением букв, как прямое продолжение изучения азбуки. В современных школах этот этап овладения чтением завуалирован тем, что в букварях помещают специальные тексты, прекрасно членящиеся на открытые слоги. Так что вместо схоластических, абстрактных слов ВА-ВА, ГА-ГА современные школьники читают более понятные фразы: МА-МА МЫ-ЛА РА-МУ. Однако принцип слогового чтения в этих примерах никоим образом не нарушен.

    Азбука и силлабарий. Развитие азбуки до силлабария? А в чем же здесь развитие? Известно, что стадиально слоговое письмо предшествовало буквенному. Однако если педагоги XIII века старались свести буквенное письмо к слоговому, то, следовательно, дидактически они считали его проще буквенного. И в виде складов достраивали до него азбуку. От складов отказались только в ХХ веке. На эту сторону открытия А.В. Арциховского и В.Л. Янина пока внимания обращено мало, поскольку она не вписывается в традиционные представления европейских эпиграфистов. Напомню, что в XVIII веке в качестве европейского рассматривалось только буквенное письмо, тогда как иероглифическое и слоговое считались типично азиатскими (AST). Но после открытия Майкла Вентриса, показавшего, что слоговое линейное письмо Б передавало греческие слова, слоговое письмо стало рассматриваться и как европейское. Слоговым было и кипрское письмо.

    Разновидностью слогового письма являлось письмо консонантное. И здесь велики успехи отечественных эпиграфистов. Как показал белорусский археолог Г.В. Штыхов, на перстнях XI века из Полоцка написано: КЗ ВСЛВ ПЛТСК и КЗ БРСЪ, что означает КНЯЗЬ ВСЕСЛАВЪ ПОЛОТСКЪЙ и КНЯЗЬ БОРИСЪ (ШТЫ, c. 35). Иными словами, русской письменности известно и консонантное написание.

    Из сказанного можно сделать вывод о том, что рассмотренные выше революционные открытия отечественных эпиграфистов обозначили совершенно новые горизонты исследования становления кирилловской азбуки, которая в некоторых отношениях содержит как бы переход к слоговому письму. Либо, напротив, от слогового письма к буквенному. Напомню также, что буквы Я, Ю, Е, недавняя Ё и произносимая еще в начале ХХ века И как ЙИ являются не буквами, а силлабографами, то есть, пережитками слоговой графики. Пока не вполне ясны эти отношения между слоговыми и буквенными аспектами азбуки, времена их формирования, однако дальнейшее развитие эпиграфики позволит выяснить и эти проблемы.

    Границы эпиграфики. На этих двух замечательных примерах, а именно на требовании Б.А. Рыбакова давать историю конкретного археологического памятника и на выводах В.Л. Янина о постепенном формировании азбуки можно рассмотреть границы эпиграфики, то есть наличие дисциплин до нее и после нее.

    До эпиграфики работает, естественно, археология. Археолог находит исторический памятник, и описывает его с точки зрения естественных наук – геометрии, физики, иногда химии, то есть сообщает его размеры, вес, материал изготовления, место и время находки. Самые важные характеристики памятника – его атрибуция и датировка. На определение этих параметров могут иногда уходить месяцы и годы. Дополнительно может быть показана степень сохранности объекта – наличие сколов, выбоин, вмятин, следов пожара и т.д. Путем обследования наиболее ярких объектов делается вывод о принадлежности данного памятника к той или иной археологической культуре.

    Далее подключается эпиграфист. Его задача – дать описание того же исторического памятника с точки зрения гуманитарных наук – лингвистики, искусствоведения, культурологии. Он находит знаки, символы, буквы, силлабографы, орнаменты, рисунки и выясняет их семантику. Если найдены буквообразные знаки, то желательно определить, не принадлежат ли они какой-нибудь системе письма, то есть атрибутировать письменность. Если принадлежат – то прочитать текст именно в той системе письма, а затем перевести на рабочий язык, для русской эпиграфики это будет русский. При этом указать на различные отклонения от нормального начертания букв, от правил орфографии. Показать все случаи наличия лигатур или, напротив, расчлененного или укороченного написания букв. Показать основные грамматические моменты – части речи, падежи, формы времени у глаголов. На основании такого обследования получается дополнительная информация, которая в некоторых случаях позволяет дать новую атрибуцию исторического памятника и уточнить его хронологию.

    До недавнего времени я полагал, что подобное естественное разделение научного труда до определенной степени условно, и что там, где недоработал один специалист, его вполне может подменить другой. Да так оно и было, пока обе исторические дисциплины развивались в определенном параллелизме. Однако в советское время археология получила довольно большую поддержку от государства с одной стороны (что позволило посылать археологические экспедиции параллельно в десятки мест на территории СССР), и сокращение общего числа эпиграфистов с другой. Даже цитированные здесь академики Б.А. Рыбаков и В.Л. Янин являются, прежде всего, археологами. Более того, именно статья первого в 1940 году предлагала перестать читать все «буквоподобные знаки», открываемые археологами в процессе раскопок и считать их всего лишь «знаками собственности», «тамгами», то есть, некими логотипами, не имеющими никакого языкового выражения. А их совместная статья 1960 года закрывала все попытки молодых учёных (в лице Н.В. Энговатова) пытаться искать некие более ранние типы письма.

    И теперь получилось так, что ныне археологи располагают целой сетью НИИ, в которых работают сотни специалистов, тогда как штатных эпиграфистов в них насчитывается 2-3 человека. Более того, в ряде университетов имеются кафедры археологии, но нет кафедр эпиграфики. Всё это привело к тому, что археологи теперь полагают, что они же являются и эпиграфистами, и потому эпиграфика уже начинает не только обслуживать археологию, но и постепенно оперировать ее научным аппаратом. Ее собственные задачи при этом полагаются малосущественными. Именно поэтому я предложил создать некую эпиграфическую параллель археологии – археонику.

    Ошибки археологии и эпиграфики. Самые распространенные ошибки, возникающие в слаженной работе археолога и эпиграфиста – это подмена одной науки другой, особенно когда в качестве археолога и эпиграфиста выступает одно лицо. Часто археологу хочется самому прочитать надпись, что в простейших случаях оказывается сделать несложно. Однако даже в случаях средней сложности археолог, не искушенный в особенностях эпиграфики, может не заметить лигатур, расчленений букв, выносных знаков и других тонких особенностей. В результате определенная часть информации будет потеряна; или, что еще хуже, будут прочитаны не те слова и выявлен не тот смысл надписи. Особенно сложная ситуация оказывается при чтении средневековых текстов в ареале обитания нескольких систем письма с похожими знаками; здесь решающую роль играет знание эпиграфистом каждой из письменных систем и выявление определяющих букв или слоговых знаков. Однако археологи именно в силу многочисленности стоящих перед ними чисто археологических задач могут быть некомпетентными в знании этих систем письма. В таком случае при весьма детальной археологической части описания исторического памятника получится весьма куцая, а то и неверная эпиграфическая часть.

    С другой стороны, и у эпиграфиста часто возникает желание увеличить свой раздел за счет пересказа археологической стороны описания. Замечу, что для решения эпиграфических задач многие археологические свойства памятника, например, его размер, вес, квадрат раскопа и дата нахождения, и прочие не играют никакой роли и смело могут быть опущены. Эпиграфист отвечает только за свою сторону исследования, и не должен перегружать себя и читателя ненужными подробностями. В любом случае эпиграфика не дает и в принципе не может дать исчерпывающего описания объекта. Поэтому всегда речь идет только об эпиграфическом цитировании всего исторического памятника. Это особенно важно в тех щепетильных с правовой точки зрения случаях, когда археолог по каким-то причинам не успевает своевременно опубликовать свою находку, а эпиграфист делает это раньше него. В таком случае эпиграфическое цитирование не является первой публикацией исторического памятника и вовсе не претендует на его полное описание. Как известно, права на первую публикацию памятника принадлежат нашедшему его археологу. Эпиграфист на это право не может посягать в принципе. Но зато и у эпиграфиста имеется право первого прочтения надписи, разумеется, если это прочтение верное. Если же нет, можно сказать позже, что данный эпиграфист пытался прочитать надпись, однако это ему не удалось.

    Особо стоит вопрос о доказательной базе, которая в археологии и эпиграфике совершенно различны. В археологии подлинность исторического памятника определяется тем, что он был найден в земле или на ее поверхности, принадлежа к далеким временам; никто не сомневается в том, что в эти времена изготавливались соответствующие изделия, хотя именно сама находка и говорит нам, как они в то время выглядели. Иными словами, доказательством существования артефакта является само его залегание в земле. В эпиграфике подлинность чтения и перевода определяется, прежде всего, правильной эпиграфической атрибуцией системы письма. Именно здесь чаще всего и возникают эпиграфические ошибки, когда по не очень характерным признакам одну письменную систему принимают за другую и, например, тюркские руны пытаются читать как скандинавские или наоборот, или когда за них принимают аланские надписи. При этом в качестве результата надпись или совсем не читается, или после чтения получается весьма странный результат. Например, И.А. Фигуровский пытался прочитать надпись на одном пряслице, где кирилловскими, но весьма витиеватыми, буквами, (как скандинавские руны) было написано слово КНЯЖЬИНЪ (ПРЯСЛЕНЬ), и получил слово СВЧЖЕНЬ, трудно произносимое на всех языках, как славянских, так и в особенности германских. На первый взгляд, слово прочитано, и тем самым эпиграфическая задача вроде бы выполнена, однако такого слова нет, и не может быть ни на одном языке. Поэтому к доказательной базе относится не только существование той или иной системы письма, но и существование определенных слов в том или ином языке. Эпиграфист должен быть не только специалистом по письму, но и владеть языком определенной страны соответствующей эпохи. Часто именно это знание и отсутствует у археологов, хотя нужную письменную систему они легко могут найти в любой сводке данных по письменностям мира.

    Поэтому эпиграфист может считать свою задачу выполненной не тогда, когда он прочитал слово или предложение, а когда показал, что данное слово или предложение несут смысл и могли существовать в данном языке в соответствующий период.

    Однако Б.А. Рыбаков и В.Л. Янин дают примеры выхода за пределы эпиграфики. Они предлагают не только прочитать и осмыслить надпись (или воспроизвести ту или иную версию азбуки), но и связать ее с событиями соответствующего времени, с определенными историческими лицами и обстоятельствами, с существующими на то время отношениями между населенными пунктами и домами, с системами письменности, и т.д., то есть произвести герменевтический анализ текста или азбуки. А это – совершенно самостоятельная наука, герменевтика, со своими правилами, своей доказательной базой и своими результатами. Действительно, превращая исторический памятник в исторический источник, приходится пользоваться различными вспомогательными дисциплинами, однако вряд ли следует предлагать эпиграфисту создавать археологические описания или герменевтические сводки результатов. В своих новациях академики правы как историки, но оказываются максималистами по отношению к эпиграфистам. На то и существует разделение наук, чтобы каждый специалист максимально хорошо исполнял именно свои функции, а не умел, как гусь, немножко ходить, немножко плавать и немножко летать.

    Докирилловская письменность. Нельзя также не затронуть и работы такого советского эпиграфиста, как академика АН СССР Виктора Александровича Истрина. Он писал: «Доказательством существования письменности в докирилловский (дохристианский) период у славян, в частности, у восточных и южных, был посвящен за последние годы ряд работ советских и болгарских ученых. В результате этих работ, а также в связи с открытием новых древнейших памятников славянской письменности вопрос о существовании у славян письма в этот период вряд ли может вызвать сомнения. Об этом свидетельствуют многие древнейшие литературные источники как славянские, так и западноевропейские и арабские. Это подтверждается указаниями, содержащимися в договорах восточных и южных славян с Византией, некоторыми, правда, не всегда достаточно ясными археологическими данными и, наконец, лингвистическими, историческими и общесоциологическими соображениями. Меньше материалов имеется для решения вопроса о том, что представляло собой древнейшее славянское письмо и как оно возникло» (ИСТ, с. 88). Тем самым он одним из последних советских эпиграфистов обозначил такое направление, как поиск и дешифровка древнейшего славянского письма.

    Казалось бы, поиск, нахождение и дешифровка древнейшей письменности – это высшее достижение эпиграфической мысли. Например, Франция очень высоко ценит такого рода подвиг Жана Франсуа Шампольона, который смог дешифровать египетские иероглифы. Видимо, не меньший, если не больший успех ожидал бы и человека, который смог бы обнаружить и дешифровать неизвестную ранее славянскую письменность. Об этом совершенно определенно высказался академик Б.А. Рыбаков: «Несомненно, что такое открытие в случае его достоверности было бы крупнейшим шагом в развитии языкознания и заслужило бы самого широкого освещения в массовой печати» (ЯНР, с. 239). Однако после работ В.А Истрина данная тема перестает интересовать отечественных эпиграфистов, а если они на эту тему и пишут, то с критикой очередного исследователя, который взялся за разработку данной проблемы.

    В XIX веке такого не было, и проблему докирилловской письменности, поднятую в 1836 году Петербургским академиком Х.М. Френом (FRA), обсуждали датский эпиграфист Финн Магнусен (MAG), датский исследователь на русской службе А.А. Шёгрен (SIO), М.П. Погодин (ПОГ), Ф.Н. Глинка (ГЛИ), болгарский любитель древностей Христо Даскалов (ДАС), археолог граф А.С. Уваров (УВА), Д.И. Прозоровский (ПРО), а после раскопок В.А. Городцова (ГОР1 и ГОР2), обнаружившего сосуд с загадочными знаками, последовали находки бараньей кости со знаками Д.Я. Самоквасова (САМ) и трипольского сосуда со знаками Викентия Хвойки (ЛИН). Разделял мысли о славянской докирилловской письменности и археолог Карл Болсуновский. Однако в ХХ веке число сторонников славянского докирилловского письма стремительно падает; последним археологом, который дал уклончивое мнение о надписи на сосуде из Алеканово, найденном В.А. Городцовым, был А.Л. Монгайт. Он писал в 1961 году: «Сопоставление свидетельств русских и иностранных источников позволяет прийти к выводу, что у славян существовала письменность еще до введения христианства. Может быть, алекановские сосуды представляют собой один из образцов такой письменности, те самые «черты и резы», о которых упоминает в Х веке черноризец Храбр. Если это так, то вряд ли письменность была алфавитной: на алекановских сосудах нет повторяющихся знаков. Может быть, это слоговое письмо. Не менее вероятны и другие предположения, высказанные В.И. Сизовым: знаки алекановского сосуда – это родовые клейма. Возможно, что сосуд, положенный в могилу, имел вотивное значение, и на нем были помещены тамги 14 родов, входивших в одну общину, или в одно племя» (МОН, с. 160). Как видим, вместо четкого ответа на вопрос о докирилловской письменности – повторение версий 1897-1898 годов. Можно подумать, что археологов точно подменили. До революции археологические съезды происходили чуть ли не каждый год, и случайное обнаружение Френом образца русского письма в сочинении арабского путешественника эль Недима нашло прямое подтверждение и в образце, присланном О.М. Бодянскому Христо Даскаловым, и в находках на территории Рязанской губернии В.А. Городцова, и в надписи, найденной в Чернигове Д.Я. Самоквасовым. Правда, раскопки последнего шли уже во время Первой мировой войны. Тем не менее, по моим наблюдениям, до 1917 года археологами на территории Руси было найдено не менее двух десятков надписей, похожих на германские руны, но совершенно не читаемых с позиций этой системы письма. Так что основа для дешифровок древней славянской письменности сложилась уже в первые годы советской власти. Но в советское время данная тема давала лишь повод для насмешек над неудачливыми дешифровщиками.

    Изменение взглядов на письменность в советское время. Конечно, всегда хочется получить отличный эпиграфический результат, особенно при дешифровках неизвестной письменности. Однако чудес на свете не бывает, и тому же Шампольону пришлось затратить примерно 20 лет для выхода на нужный академический уровень. Поэтому и у нас какое-то время всё-таки пришлось бы мириться и с не вполне удачными итогами работы дешифровщиков, если бы академическая наука действительно была заинтересована в получении окончательного удовлетворительного результата. Но как раз заинтересованности в такого рода деятельности во второй половине ХХ века у русской академической эпиграфики и не было.

    Это порождает проблему, связанную уже не только с эпиграфикой, но и с рядом смежных областей. Первый ответ на вопрос, почему изменился взгляд на проблему дохристианской славянской письменности в советской науке, пришел ко мне не сразу, а только после изучения материалов сходного плана по Казахстану, где писатель Олжас Сулейменов за свою книгу «Аз и Я» едва не был исключен из КПСС. Мотивировка: раздувание националистических настроений. В той знаменитой речи о значении эпиграфики на V Международном съезде славистов Б.А. Рыбаков указывал на опасность «романтического» отношения к славянским древностям и приводил в пример факт поисков «прапольской азбуки» как неверно понятого славянского патриотизма. В своем Институте археологии Б.А. Рыбаков создал такую атмосферу, при которой была исключена всякая возможность исследования дохристианской славянской письменности. Он нес ответственность как директор Института за идеологическую работу в своем НИИ.

    Напомню, что уже в статье В.И. Ленина «О национальной гордости великороссов», которую старшее поколение советских ученых непременно изучало на первом курсе любого вуза по дисциплине «История КПСС», говорилось, что великороссам гордится нечем, и что никакой национальной гордости нет и быть не может. И вообще, согласно марксизму-ленинизму, «у пролетариата нет отечества», и в ответ на «буржуазный национализм» каждый гражданин СССР должен проявить свой «пролетарский интернационализм». Конечно, если бы «буржуазные ученые Российской империи» успели найти и дешифровать докирилловское славянское письмо, советская наука не стала бы выбрасывать это достижение, как смирилась она, в конце концов, с существованием наследия А.С. Пушкина (хотя Пролеткульт призывал «сбросить Пушкина с корабля истории» как феодального писателя). Но показать, что у русских было письмо до IX века, до создания кириллицы, означало, что русский народ в своих исторических истоках был народом культурным, читающим и пишущим еще до принятия христианства не только на Руси, но и в Болгарии. Это ставило бы русский народ в более благоприятные исторические условия, чем принято в современной академической историографии, особенно резко контрастировавшие со многими другими европейскими народами, а также со многими народами СССР. С точки зрения идеологов ЦК КПСС это могло бы возбудить волну гордости у русских за их историческое прошлое, что противоречило духу пролетарского интернационализма. Иными словами, причина здесь вовсе не внутринаучная, а чисто внешняя, идущая из Политбюро ЦК КПСС, и еще дальше, из глубин марксизма-ленинизма и философии пролетарского интернационализма.

    Внутринаучные сдерживающие факторы. Естественно, что существовали и внутринаучные препоны. Одним из них было весьма распространенное в академической науке чувство некоторого превосходства из-за особого допуска к знаниям, отсутствующее даже в университетской среде. Отличное снабжение НИИ РАН иностранной литературой, возможность ездить на зарубежные конференции, личное знакомство с рядом выдающихся ученых со временем переходит в убеждение в том, что современной науке в принципе известно уже всё, и если ещё и необходимо что-то исследовать, то не очень существенные детали. И если даже сотрудники РАН подобную письменность до сих пор не обнаружили, следовательно, ее и не было никогда. А разного рода предположения XIX века были просто цепью извинительных заблуждений ученых в те дни, когда наука не располагала современной строгой методологией научного поиска. Такого рода иллюзии широко распространены в РАН, порождая определенное научное высокомерие у ее сотрудников.

    Наконец, существует и теоретическая база: в советское время было выдвинуто предположение, что письменность появляется вместе с возникновением государства, а до этого она просто не нужна. Поэтому дохристианская и догосударственная письменность у славян и у русских, живших племенным строем, даже если бы и возникла, была бы вскоре забыта за ненадобностью. Если нет государственных актов – законов, постановлений, указов, списков выполненных работ и заготовленных продуктов, короче говоря, если не существует никакой государственной отчетности, то кому и зачем придет в голову обучаться письму? Кому писать и зачем писать? Так что у племен русичей письма не было не потому, что они не настолько талантливы, чтобы не смочь его создать, а потому, что в нем не было ни малейшей потребности – так полагает современная наука.

    Но главной причиной, скорее всего, являлась просто научная традиция, или, говоря научным языком, status quo, то есть самосогласованное и непротиворечивое положение вещей на сегодня, которое вовсе не требует существования какой-то новой письменности у славян в дохристианские времена. Введение же такой письменности заставит пересмотреть очень многие положения не только эпиграфики или археологии, но и всей истории. И даже если отдельные академические исследователи могли бы положительно относиться к поискам докирилловской славянской письменности, масштаб перестройки, а точнее, научной революции, связанной с последствиями признания существования такой письменности, ужасают. По сути дела, они потребовали бы строить всю историческую науку заново, а старую историографию забыть. Но на такое научное самоубийство ни одна наука пойти не может. Конечно, научные революции, происходящие время от времени, сметают старые, не отвечающие новым научным реалиям факты, однако когда еще придет такая революция… Пока же, как считают ученые, она еще за горами и грянет не скоро.

    Поэтому аналогия с египтологией тут не работает: о Египте и до походов Наполеона говорили как о весьма древней стране, в которой имелись и рисунки, и надписи; труд Шампольона нисколько не опроверг этого положения, а лишь сделал египетские надписи понятными современным исследователям. Что же касается древнейшей Руси, то по античным источникам, дошедшим до нас, она неизвестна, примеры некоторых отдельных надписей на предположительно древнейшей славянской письменности стали появляться в науке только с XIX века, и каждый из них может быть объяснен неким альтернативным способом, так что существование этой самой древнейшей письменности славян пока не имеет для науки достаточной доказательной базы. Ведь признание докирилловской письменности идет вразрез с положениями современной историографии, и потому требования к доказательствам здесь должны быть повышены. Как в юриспруденции: доказывать должен не подозреваемый (действует принцип презумпции невиновности), а сторона обвинения; при этом как преступники должны быть исключены все остальные, непричастные к деянию лица, и однозначно доказано преступление именно обвиняемого. Иными словами, если кто-то хочет доказать существование докирилловской письменности, он не только обязан показать систему этой письменности, а также образцы ее существования на довольно большом числе примеров, но и исключить все другие альтернативы, например, наличие нечитаемых знаков собственности – тамг, наличие других видов письма со сходными знаками, которых даже в средние века было несколько, и в каждой письменности существовало еще множество вариантов написания. Можно прямо сказать, что на нынешнем уровне развития медиевистики исключить все мыслимые альтернативы практически невозможно, так что создать достаточную доказательную базу нельзя. Это как в математике: существует теорема Гёделя о неполноте всякой формализованной системы.

    Заметим, что не только эпиграфика попала в такую ситуацию, когда альтернативная концепция на определенном уровне развития знаний не может быть доказана. Такие ситуации в истории науки известны. Так, например, древние греки настолько далеко продвинули геометрию, что могли геометрическим способом решать как уравнения первой степени (которые они на геометрическом языке называли линейными), так и уравнения второй степени (которые на том же языке стали называться квадратными), а в некоторых случаях – и уравнения третьей степени (кубические). Возникший в Новое время математический анализ (дифференциальное и интегральное исчисление) явился аналитической альтернативой геометрическому методу, некоей ни с чем не сообразной математической диковинкой, которая смогла уже решать уравнения более высоких степеней, однако в XVII и XVIII веках все эти формулы воспринимались, так сказать, на веру, поскольку основное понятие – бесконечно малой величины – не имело достаточной доказательной базы. Такая база появилась только в XIX веке в виде теории пределов, которую создали Коши и Вейерштрасс. Так что два века классические математики, придерживавшиеся геометрических взглядов, имели полное право критиковать своих противников, сторонников аналитического подхода, за полную бездоказательность их работ. Правда, бездоказательный аналитический метод очень скоро показал свою высокую продуктивность и эффективность, так что сторонники геометрического подхода, несмотря на свою полную законность, вынуждены были молча смотреть, как постепенно решаются те проблемы, которые геометрическим методом решить было нельзя. И когда была создана теория пределов, стало ясно, что классическое геометрическое представление математики является частным случаем более общего аналитического.

    Эпиграфисты-любители. Нечто похожее возникает сейчас в отечественной эпиграфистике. Поскольку академические исследователи не желают заниматься проблемой докирилловской письменности по изложенным выше причинам, свои исследования начали проводить любители. После ряда совершенно неудачных попыток, обзор которых был сделан в упомянутой выше книге академика В.А. Истрина, некоторая подвижка произошла в первой работе Г.С. Гриневича (ГРЖ). Замечу, что сама эта статья написана в популярной манере, эпиграфическая деятельность в ней представлена как легкая прогулка по недешифрованным видам письма, все реальные трудности эпиграфического исследования там обойдены, а большинство из них и вообще неизвестны этому новичку, геологу по профессии, так что результаты его чтений не только не напоминают славянские слова, но и вряд ли принадлежат вообще каким-либо языкам мира. Говоря о «некоторой подвижке», я имею в виду то, что среди всего этого эпиграфического шлака Г.С. Гриневич все-таки смог обнаружить около двух десятков восточнославянских надписей с неизвестными знаками и около трети из них были, как показывают дальнейшие исследования, определены верно. Но такой вывод можно сделать только ретроспективно, ибо легкая для чтения статья этого исследователя оказывается совершенно чудовищной с точки зрения профессионального эпиграфиста, как по методам исследования, так и по результатам.

    Кстати, до данной статьи Г.С. Гриневич дал свое интервью газете «Советская Россия» в 1984 году (ПЛА), а петербургский эпиграфист Ю.В. Откупщиков отозвался на него, в частности, так: «К сожалению, публикация статьи “Праславяне на Крите?” дана под рубрикой “Авторитетное мнение” со ссылкой на положительный отзыв ученого с весьма почтенными степенями. Между тем, ложнопатриотические тенденции, отраженные в известной формуле “Россия — родина слонов”, еще в XIX веке были осуждены выдающимся специалистом по русскому и славянскому языкознанию Ф.И. Буслаевым. “Славянские фанатики, — писал он, — вместе с Данковским греческий текст Гомера читали с славянским словарем и с славянскою грамматикою, почитая певца Илиады своим соотечественником, или вместе с Колларом пробегали по этрусским и римским развалинам, отыскивая под ними следы древнейшей цивилизации славянской”. Если надписи на Фестском диске предлагали читать по-лувийски, по-фински, по-семитски, то почему бы ни попробовать прочитать ее по-русски? Пытался же один дешифровщик читать недешифрованную карийскую надпись... по-украински, обнаружив в ней “украинское” имя Микифор!» (ОТК, с. 3-4). Иного и ожидать нельзя, ибо полученный Г.С. Гриневичем текст ЦЁ ГОСЫ ЧЕИ БЯ ЖЕ НИ ЩОШЪ ЦЁ ГОСЫ ННО ПО ЧЕИ ВЪ МЯСО НОУВЫЙА ЩЁ ВЫ ЙУ ОЩЁ МСЯ ЧВЁ ВЫ... трудно назвать русским или праславянским.

    Последующие книги Г.С. Гриневича не только не улучшили его эпиграфические изыскания, а лишь усилили представления о нем, как о человеке, весьма далеком от эпиграфики. Перечислять их нет никакой необходимости. К сожалению, они породили целое направление подражателей, которые стремятся несколько «улучшить» совершенно неприемлемые результаты Г.С. Гриневича, давая столь же нелепые чтения. Например, А. Дмитриенко «читает» сторону А Фестского диска чуть иначе: ЦЕ ГОС(Т)Ь РОЙ Б(Л)АЗ(Н)Я НЫ ШЕ(Д)ШЕ ОТЪ ЦЕ ГОС(Т)Ь ННПО РОЙ ОТ (нечитаемо) ОТЪ МЕСТУ (ДМИ, с. 132). Оттого, что сквозь невнятное бормотание здесь иногда появляются не к месту вставленные русские слова, смысл текста не становится яснее.

    Проблема существования неизвестной славянской письменности. Продолжил данное направление исследований автор данных строк, успевший, к счастью, получить филологическое образование в МГУ. Мне было совершенно ясно, что путь Г.С. Гриневича – совершенно бесперспективный, лишь увеличивающий количество эпиграфического мусора. Верить следовало не ему, а тем перечисленным выше весьма авторитетным ученым XIX века, которые показывали надписи, сделанные действительно неведомыми знаками, которые не читались ни в одной из известных систем письма. Являясь университетским профессором и входя в ряд ученых советов, я прекрасно понимал, что данное направление эпиграфических исследований не только не приветствуется академической наукой, но и опорочено деятельностью многих неумелых предшественников. Поэтому действовать тут предстояло чрезвычайно осторожно и в строго научных рамках. И начинать нужно было не с самих чтений, а с постановки ряда теоретических проблем.

    Первое, что предстояло выяснить – а существуют ли сами нечитаемые тексты? Пример Г.С. Гриневича – 20 выбранных наугад надписей с незнакомой графикой, совершенно не убеждали. Если существовала древняя славянская письменность, дожившая до средних веков, то число примеров должно исчисляться сотнями и тысячами. Пришлось создавать картотеку; и примерно трехлетняя почти ежедневная работа в Исторической библиотеке города Москвы принесла свои результаты. Надписи я собирал, рассматривая археологические монографии и статьи не только России, Белоруссии и Украины, но и таких славянских стран, как Болгария, Македония, Сербия, Хорватия, Словения, в меньшей степени Польша, Чехия и Словакия. После того, как количество надписей перевалило за 500, я понял, что данная эпиграфическая реальность действительно существует, а гениальность исследователей XIX века состояла в том, что они смогли верно указать на нее по единичным образцам. Гриневич назвал ее длинно, «письменность типа черт и резов», я – кратко (и позже нашел подтверждение этому названию) – руница.

    Проблема отсутствия упоминаний о рунице в отечественной эпиграфике. Но если подобные надписи существуют, каким же образом археологи и эпиграфисты ухитряются их не обнаруживать? Ведь, казалось бы, каждая такая надпись должна сразу же приковать к себе внимание исследователя. Пришлось решать и эту проблему. На самом деле, каждый ученый поступает своим образом. Наиболее простой способ – признать надпись нечитаемой – а таких в эпиграфической практике накопилось немало. Причин для невозможности прочитать надпись множество – неопытность руки писавшего, плохой материал, нестандартность начертаний и т.д. В других случаях ученый полагает, что в принципе прочитать надпись можно, но она, якобы, непонятно как ориентирована, так что знаки, очень похожие на СТКЛ (и действительно читаемые с помощью руницы как СЬТЕКЪЛО) якобы прочитать невозможно (ВИС). В третьем случае надпись на подсвечнике не видна потому, что освещение сделано с боков, так что сама надпись оказывается в тени, а в тексте статьи о ней не говорится ни слова (КОЛ, с. 215, рис. 28-2). Простейший и относительно честный прием – показать надпись на рисунке так, как она есть, но в тексте статьи об этом вообще не упоминать (КАР, с. 67). Честь академической науки при этом не страдает, но непонятная надпись в то же самое время показана, так что придраться к ученым по поводу утаивания ими эпиграфической информации нет повода.

    Вообще же для медиевистики характерна попытка чтения надписей с помощью экзотических для Руси систем письма. Так, уже упомянутый фон Френ считал надпись эль Недима синайской (FRA, р. 513), две исследовательницы сошлись на том, что надпись из Тимерево под Ярославлем является арабской (ФЕХ), ранняя скифская надпись признается арамейской (ЧЕЖ), хотя ни одного знака, похожего на знаки арамейского письма на ней нет, а прочитанная надпись состоит только из согласных звуков, SWGHMŠ. Между тем, все эти надписи написаны одним и тем же слоговым русским письмом – руницей, прекрасно на ней читаются и дают самые прозаические значения, например, ДАЙ (КОНЮ) ЕСТЬ (ЖЕВАТЬ) ПОСЕРЕДИНЕ. Особенно часто надписи руницей пытаются прочитать как скандинавские руны, и это характерно даже для опытных исследователей XIX-XX веков. Поскольку в моих книгах я выявил этот аспект достаточно полно, здесь не хотелось бы повторяться.

    Получался странный парадокс: очень приветствовались находки и атрибуции весьма нехарактерных систем письма на Руси, и в то же время преследовались всякие попытки чтения данных надписей именно по-русски (последняя тенденция характерна и для сего дня). Более того, оказалось (после критического чтения этимологического словаря русского языка Макса Фасмера), что то же самое мы имеем и в языкознании: всячески поощряются нахождения любых заимствованных в русский язык слов, и в то же время почти не исследуются или исследуются крайне плохо слова русского происхождения, а заимствования из русского языка в другие языки практически не изучаются. Как это всё объяснить? – Ответ один: этим исследователям хочется доказать, что русская письменность, как и весь русский язык – несамобытны, а собрали лучшие достижения, так сказать, «с миру по нитке». И когда я прочитал строки археолога Седова о том, что Русь в поздней античности имела периферийную римскую культуру, сомнений более не оставалось: изучается не реальная Русь с ее культурой, а некий миф Запада о том, что Русь это снега, медведи, богом забытые задворки Европы. И на этот миф работает современная археологическая и эпиграфическая мысль России.

    Как заставить замолчать вновь открываемые надписи? Самый простой способ избавиться от необходимости читать или вообще как-то атрибутировать надпись – это назвать ее «знаком собственности» (тамгой), о чем я говорил выше. Впервые такое «замечательное» решение предложил А. Котляревский в 1871 году, издав свою книгу в Дорпате, то есть, в Дерпте (КОТ), позже почти в директивном порядке предложил поступать именно так Б.А. Рыбаков (РЫЗ). Поэтому для археолога нет никаких проблем – любые буквоподобные знаки можно считать «знаками собственности» (на деле большинство из них, как оказалось, читается).

    Г.С. Гриневич не знал этого запрета, и потому сразу достаточно далеко продвинулся вперёд. Но он не работал в НИИ археологии, не был профессиональным историком, и потому ничем не рисковал. Он был, как я уже говорил, геологом. Поэтому для историков он был вне досягаемости. С другой стороны, его и не нужно было наказывать, ибо в силу своего непрофессионализма он наказал сам себя. Как любой новичок он принял условия старта за длину всей дистанции и, получив первые результаты, решил, что дошёл до финиша. Сделав при этом массу ошибок, то есть, поставив себя вне науки.

    Я не хотел такой судьбы. Если всерьёз говорить о наличии древней русской письменности, то на примере Г.С. Гриневича следовало идти дальше, не повторяя его просчётов.

    Поэтому следующий мой шаг – попытка чтения выявленных надписей, опираясь на силлабарий Г.С. Гриневича. Как выяснилось, читалось очень небольшое число текстов, в остальных случаях читались какие-то фрагменты, а большинство надписей не читалось вовсе. Пришлось пополнять силлабарий. И только много позже, когда число уверенно прочитанных надписей стало превышать 70%, можно было сказать задним числом, что Г.С. Гриневич правильно определил (воспользовавшись опытом своих предшественников) не более 30% слоговых знаков, так что его силлабарий на 2/3 заполнен знаками, взятыми совершенно из других письменных систем. Иными словами, фантастическими оказались не только его попытки читать надписи других народов, но и большинство результатов чтений восточнославянских надписей. Таким образом, пришлось строить собственный силлабарий. Особенное внимание при этом уделялось определению начальных слоговых знаков; необходимо было подобрать такие тексты, которые имели одинаковое чтение, как в кирилловском, так и в слоговом написании. Такой надписью послужила легенда на Тверском пуле, где однозначно читалось ПУЛЪ ТЬВЕРЬСЬКИЙ, ибо ничего другого там не могло быть написано (ЧУП, с. 25). Искусственно подбирая надписи с однозначным чтением, удалось надежно определить более десятка слоговых знаков. Остальные знаки подбирались уже с меньшей вероятностью, но подтверждались последующими чтениями. Так постепенно выяснились основные знаки славянского силлабария.

    Опираясь на полученные результаты, можно было понять, почему оказались неудачными подходы исследователей XIX века. Выяснилось, что русское докирилловское письмо содержит ряд знаков, сходных с кириллицей, например, Г, К, Λ, М, О, П, Р, С, Т, У.., с латинской графикой, например, I, N, U, V…, и даже со скандинавскими рунами, например, , , , а также с тюркскими рунами, например, . В зависимости от конкретных знаков, надписи данной письменностью относили к одному из перечисленных видов письма, однако удачных чтений при этом не получали. Этим, в частности, объясняется то, что данный вид письменности долгое время не мог быть выделен в чистом виде – в силу сходства с известными видами письма он всегда принимался за один из них. При рассмотрении различных исследователей XIX-XX веков, пытавшихся читать слоговые знаки, стал понятен прогресс в этом виде славянской эпиграфики (ЧУ1, ЧУ2).

    Теперь можно было предъявить первые полученные предварительные результаты широкой научной общественности, что и было осуществлено в 2002 году (ЧУЗ). Данная монография вовсе не отменяла сложившееся в академической эпиграфике мнение по поводу докирилловской письменности, но показывала возможность существования непротиворечивой альтернативы.

    Следующая монография показывала успешность применения полученных результатов к чтению различных средневековых надписей, например, на ремесленных изделиях (были обнаружены уже забытые названия ряда предметов), на украшениях (оказалось, что часть элементов пояса несет паспортные данные его владельца), на вывесках и указателях (такой класс эпиграфических объектов до данной работы практически не исследовался), на залоговых средствах и т.д. По издательским соображениям работа была разбита на две книги, вышедшие одна за другой (ЧУР, ЧУТ). Опять-таки замечу, что и две эти книги не поколебали академической точки зрения. Даже небольшое расширение числа прочитанных надписей (на несколько сотен) и выявление посредством них новых аспектов исторической реальности оказалось всего лишь демонстрацией эффективности нового метода, но не осуществлением целой серии эпиграфических работ. Это можно сравнить с экспериментальной моделью новой марки автомобиля; она может нравиться или не нравиться потребителю, но в полной мере он может ее оценить лишь тогда, когда данная модель войдет в серию и покажет свою эффективность при всесторонних испытаниях.

    Последующие мои книги касались других сторон эпиграфики; однако пока я остановлюсь только на этих достижениях. Добавлю лишь, что слоговая письменность была хорошо известна даже в XIX веке, но не ученым, а художникам, особенно книжным иллюстраторам. В последнее время она называлась руница (СНО), а раньше – «руны Макоши». Я не настолько самонадеян, насколько были мои предшественники, и не считаю, что первая же демонстрация вновь обнаруженного вида древней письменности автоматически будет означать ее признание. Как и у всякой новации, у данной может быть выявлен большой список недостатков, которые будут последовательно устраняться. А данная монография вовсе не предполагает выпячивание именно авторской точки зрения на докирилловское слоговое письмо. Я изложил свою позицию по данной проблеме лишь в связи с рассмотрением различных задач славянской эпиграфики, поскольку по сравнению с другими рассмотренными областями здесь можно видеть определенную ущербность академического подхода.

    Обсуждение

    Первое же знакомство с эпиграфикой выявило ее противоречивость. С одной стороны, она не признаётся особой наукой, но считается только вспомогательной научной дисциплиной; с другой стороны, без нее невозможно читать исторические документы. Более того, именно археологи с большим удивлением поколебали одну, казалось бы, неизменную истину, существовавшую в эпиграфике: что алфавит предшествует появлению письменности. Да, действительно, при обучении сначала учащиеся изучают алфавит, а затем учатся читать; но анализ русских берестяных грамот показал, что алфавит формируется гораздо позже появления самого письма. Получается, что эпиграфика в своих теоретических аспектах уже меняет устоявшиеся представления о развитии культуры.

    Весьма любопытно было также проследить восприятие академической научной общественностью открытия нового вида славянского письма. Выяснилось, что если в XIX веке русская научная общественность не только была готова к нахождению такой письменности, но даже приветствовала высказывания такого рода предположения и образцы этого письма Городцова, Болсуновского, Хвойки, Самоквасова, то в ХХ веке такого рода научные изыскания стали считаться нарушением правил хорошего тона и негласно преследоваться внутри самой академической науки. Причин тут много, и одной из них явилось ослабление роли эпиграфики и усиление роли археологии. Однако сами археологи оказались не в состоянии обследовать всё новые и новые массивы надписей, открываемые в полевых сезонах; это превышало и их возможности в плане затрат времени, и их подготовку в области знания разных систем письма и особенностей его чтения. Гораздо «дешевле» было вообще не обращать внимания на надписи, что и было сделано. Воздействовал и стереотип культурной отсталости России, особенно – давление западных коллег, которые считали средневековую Русь крайне отсталой страной. На полвека такого запрета хватило; но как только в 90-е годы ХХ века монополия академической науки на исследования закончилась, появились эпиграфисты неакадемического направления. На первых порах конкуренция была в пользу академического знания: срабатывала инфраструктура НИИ, опыт академической работы, система научных публикаций. Кроме того, срабатывал стереотип, который насаждался веками: Русь якобы была страной малокультурной, которая могла только воспринимать чужие открытия – где уж ей, такой отсталой, иметь еще один самобытный тип письма. Так научная инертность вкупе с насаждаемой антироссийской точкой зрения на древнюю русскую культуру не только не способствовали развитию академической эпиграфики, но даже были направлены на погашение любых инициатив, даже идущих из других наук или от любителей.

    Иначе говоря, в эпиграфике возник ряд проблем, которые требовали своего решения.

    Литература

    АРЦ: Арциховский А.В. Берестяные грамоты мальчика Онфима // СА 1957, № 3

    ВИА: Висоцький С. Азбука з Софіїскому собору в Києві та деякі питання похождення кириллиці // Мовознавство, 1976, № 4

    ВИС: Висоцький С. Вiконна рама та шибки з Київськой Софии // Києвська старовина. Щорiчник. Київ, 1972

    ВЫД: Высоцкий С.А. Древнерусская азбука из Софии Киевской // Советская археология, 1970, № 4

    ВЫС: Высоцкий С.А. Средневековые надписи Софии Киевской (по материалам граффити XI-XII вв.). Киев, «Наукова думка», 1976

    ГЛИ: [Глинка Ф.Н.] О древностях в Тверской Карелии. Извлечение из писем Ф.Н. Глинки к П.И. Кёппену // Журнал министерства внутренних дел. СПб, 1836, тетрадь 5, с. 633-652. Отдельный оттиск

    ГОР1: Городцов В.А. Заметки о глиняном сосуде с загадочными знаками // Археологические известия и заметки. СПб., 1897, год V, № 12

    ГОР2: Городцов В.А. Заметка о загадочных знаках на обломках глиняной посуды // Археологические известия и заметки. СПб., 1898, год VI, № 11-12

    ГРЖ: Гриневич Г.С. Сколько тысячелетий славянской письменности (О результатах дешифровки праславянских рун) // “Русская мысль”. Реутов, 1991 “Общественная польза”, с. 3-28, 14 илл.

    ДАС: Даскалов Хр. С. Открытия в древней столице Болгарской Тернове. Письмо к О.М. Бодянскому. МГУ, М., 1859

    ДМИ: Дмитриенко А. Памятники слогового письма древних славян. Этрусские надписи. Фестский диск. Линейное А и Б. М., «Белые Альвы», 2001, 224 с.

    ИСТ: Истрин В.А. 1100 лет славянской азбуки. М., Издательство АН СССР, 1963, 179 с.

    КАР: Каргер М.К. Киев и монгольские завоевания // Советская археология, XI, 1949, с. 67

    КОЛ: Колчин Б.А., Рыбина Е.А. Раскоп на улице Кирова // Новгородский сборник. 50 лет раскопок Новгорода. М., Издательство “Наука”, 336 с.

    КУЕ: Куев К.М. Черноризец Храбър. София, 1967

    ЛИН: Линниченко И.А., Хвойко В.В. Сосуды со знаками — из находок на площадках трипольской культуры // ЗООИД, т. XIII, Одесса, 1901

    МЕД: Медынцева А.А. Б.А. Рыбаков – историк-энциклопедист нашего времени // Культура славян и Русь. М., «Наука», 1998, 541 с., с. 3-30

    МОН: Монгайт А.Л. Рязанская земля. М., 1961, изд. АН СССР, с. 160-162

    НОВ: Новосадский Н. Эпиграфика. БСЭ, М., ОГИЗ РСФСР, 1934, т. 64, с. 510-511

    ОТК: Откупщиков Ю.В. Фестский диск. Проблемы дешифровки. Спб, 2000, Издательство Санкт-Петербургского университета, 38 с.

    ПЛА: Плахотная О. Праславяне на Крите? (Поиски и гипотезы) // “Советская Россия”, М., № 100 за 29 апреля 1984, с. 4

    ПОГ: [Погодин М.П.] Славянские новости (письмо проф. М.П.Погодина к редактору) // Московский наблюдатель. Журнал энциклопедический. М., 1836, год II, часть VII, май-июль, с. 288-299

    ПРО: Прозоровский Д.И. О названиях славянских букв // Вестник археологии и истории. СПб, 1888, вып. 7, с. 63

    РУС: Рыбаков Б.А. Русские датированные надписи XI-XIV веков // Свод археологических источников, Е1-44, М., «Наука», 1964

    РЫБ: Рыбаков Б.А. Русская эпиграфика X-XIV веков (состояние, возможности, задачи) // История, фольклор и искусство славянских народов. Доклады советской делегации на V Международном съезде славистов. София, сентябрь 1963 года. М., 1963

    РЫЗ: Рыбаков Б.А. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси Х-XII веков // Советская археология, 1940, VI, с. 227-258

    САМ: Самоквасов Д.Я. Раскопки северянских курганов в Чернигове во время ХIV археологического съезда. Посмертное издание. М., 191

    УВА: Уваров А.С. Примечания // Жизневский А.К. Описание Тверского музея. Археологический отдел. М., 1888

    ФЕХ: Фехнер М.В., Янина С.А. Весы с арабскими надписями из Тимерево // Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М., «Наука», 1978

    ЧЕЖ: Чежина Е.Ф. Уникальная надпись на раннескифском псалии из Южного Приуралья // Советская археология, 1981, № 1

    ЧУ1: Чудинов В.А. Славянская докирилловская письменность. История дешифровки. Часть 1 . Серия “Славяне: письмо и имя” . М., 2000, Издательский центр научных и учебных программ, 76 с.

    ЧУ2: Чудинов В.А. Славянская докирилловская письменность. История дешифровки. Часть 2 . Серия “Славяне: письмо и имя” . М., 2000, Издательский центр научных и учебных программ, 92 с.

    ЧУ3: Чудинов В.А. Загадки славянской письменности. М., 2002, “Вече”, 528 с.

    ЧУП: Чудинов В.А. Проблема дешифровки. Создание силлабария. Чтение смешанных надписей. М., 2000. Издательский центр научных и учебных программ, 96 с.

    ЧУР: Чудинов В.А. Руница и тайны археологии Руси. М., Издательство “Вече”, 2003, 432 с.

    ЧУТ: Чудинов В.А. Тайные руны древней Руси. М., Издательство «Вече», 2005, 400 с.

    ШЛЯ: Шляпкин И.А. Русская палеография. По лекциям, читанным в императорском С-Петербургском археологическом институте. СПб, Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1913, 100 с.

    ШТЫ: Штыхов Г.В. Древний Полоцк. Автореферат кандидатской диссертации. Минск, 1965

    ЩЕП: Щепкин В.Н. Русская палеография. М., «Аспект пресс», 1999, 270 с.

    ЯНЗ: Янин В.Л., Зализняк А.А. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1984-1989 гг. М., «Наука», 1993

    ЯНИ: Янин В.Л. Новгородские грамоты на бересте из раскопок 1977-1983 гг. М., «Наука», 1986

    ЯНР: Янин В.Л., Рыбаков Б.А. По поводу так называемых «открытий» Н.В. Энговатова // Советская археология, 1960, № 4, с. 239-240

    AST:Аstle Thomas. The origin and progress of writing, as well hieroglyphic as elementary. London, 1794

    FRA: Fraehn Ch.M. Ibn-Abi-Jakub El Nedim’s Nachricht von der Schrift der Russen im X Jahrhundert n. Ch., kritisch beleuchtet // Memoirs de l’Academie de imperiale de sciences de st. Petersbourg, VI serie. Politique, Histoire, Philologie, III T., 1836, p. 507-530

    КОТ: Kotljarevski A., prof. Archäologische Späne. Dorpat, 1871

    MAG: [Magnusen F.]. Runamo og Runerne. En Commiteeberetning til det Kongelige Danske Videnskabers Selskab Samt Trende Afhandlinger angaaende Rune Literaturen, Runamo og forskjelligesaeregne (tildeels, nylig opdagelde). Kjǿbenhavn, 1841, 742 S.

    SIO: [Siogren von, Dr.] Ueber das Werk Finn Magnusens Runamo og Runerne. S.-Petersburg, 1848

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову