Первый опыт полемики – не вполне научной

Чудинов Валерий Алексеевич


Я начал заниматься дешифровками после знакомства с работами Г.С. Гриневича. Но где публиковать собственные результаты? В качестве журнала для издания моих первых статей вполне подходил тот, который представил работу Г.С. Гриневича, «Русская мысль». Во-первых, у него был интерес к данной проблематике, во-вторых, в конце своей статьи Г.С. Гриневич написал: «Самое авторитетное суждение не может утвердить или опровергнуть результаты любой дешифровки. Единственный способ проверки этих результатов — чтение надписей, не использованных автором дешифровки». Насколько я понял, никто эстафету Г.С. Гриневича не взял, и кроме меня дешифровками не занимался. А я занялся и полагал, что это будет представлять интерес для читателей данного журнала.

Оглавление:
  • Первый опыт полемики – не вполне научной
  • Первая статья
  • Вторая статья
  • Третья статья
  • Четвертая статья
  • Социальный опыт, приобретенный от публикации статьи
  • Краткое послесловие
  • Литература
  • Первый опыт полемики – не вполне научной

    Я начал заниматься дешифровками после знакомства с работами Г.С. Гриневича. Но где публиковать собственные результаты? В качестве журнала для издания моих первых статей вполне подходил тот, который представил работу Г.С. Гриневича, «Русская мысль». Во-первых, у него был интерес к данной проблематике, во-вторых, в конце своей статьи Г.С. Гриневич написал: «Самое авторитетное суждение не может утвердить или опровергнуть результаты любой дешифровки. Единственный способ проверки этих результатов — чтение надписей, не использованных автором дешифровки» (ГРС, с. 28). Насколько я понял, никто эстафету Г.С. Гриневича не взял, и кроме меня дешифровками не занимался. А я занялся и полагал, что это будет представлять интерес для читателей данного журнала.

    Первая статья

    (ЧУ1) была больше посвящена энтузиастам, читавшим слоговое письмо славян, где я, воздавая должное попыткам Г.С. Гриневича, отмечал и недостатки его чтения и общего эпиграфического подхода. Статья начиналась достаточно приятно для журнала: «Журнал “Русская мысль”, издательство “Общественная польза и Русское физическое общество встали на благородный путь публикации памятников отечественной культуры и исследований по славянской письменности. Тем самым у широких читательских кругов появилась возможность познакомиться с нетрадиционными взглядами ряда исследователей, что прежде было почти невозможно...» (там же, с. 1). После большого абзаца приветствий, я писал: «Присоединяясь к положительной оценке деятельности журнала и издательства, и желая им дальнейших успехов в великом культурно-просветительском и научно-исследовательском начинании, я хотел бы высказать ряд соображений, направленных на уточнение ряда положений, высказанных в в данных публикациях, и на развитие ряда мыслей. Прежде всего, удивляет отсутствие ссылок на литературу в названных статьях, и даже монографии. Профессор Белградского университета, доктор филологических наук и президент Сербского фонда славянской письменности и культуры Р.Н. Мароевич в своем отклике в “Русской мысли” назвал монографию Г.С. Гриневича “капитальным трудом, составляющим эпоху исследованием”, тогда как в нем совершенно отсутствует библиография, а стиль книги — типично популярный. К сожалению, то же можно отнести и к статье того же исследователя, и к статьям Г.С. Беляковой. Можно ли считать такую публикацию научной?» (там же, с. 1-2) Конечно, довольно наивно предлагать людям исправить свои ошибки, но я полагал, что это исправление, например, публикация списка литературы, вещь довольно тривиальная, и не может быть чем-то невыполнимым.

    Далее я подмечаю недочет Г.С. Беляковой, чтобы Г.С. Гриневич не оказался бы единственным объектом моей критики: «Кандидат филологических наук Г.С. Белякова пишет на страницах “Русской мысли”: Еще один арабский писатель Ибн Эль-Недим подал некоторым ученым в XI веке повод решать вопрос, какие именно письмена употреблялись русскими. Скандинавы–Френ сравнивал эти начертания с письменами финикийскими, Шегрен и Магнусен видели в них скандинавские руны...” Для кого написаны эти строки? Если для широкого читателя, то бьюсь об заклад, что далеко не все доктора наук знают, кто такие Френ, Шегрен и Магнусен, да еще в таком нерусском обороте речи как “скандинавы–Френ сравнивал...” Если же для профессионалов-филологов, то первая фраза для них будет звучать просто анекдотически; Эль-Недим путешествовал в Х веке, XI век начался через 23 года после его путешествия на Кавказ, и никакой проблемы русского письма для иностранцев в это время не было — достаточно было расспросить любого грамотного русского человека. Проблема эта возникла лишь в XVIII веке, а в XIX веке российский академик, а вовсе не скандинав, Х.М. Френ, сделавший в 1836 году перевод труда Эль-Недима, точнее, отрывка о русском письме с арабского языка на немецкий (научный язык того времени), сравнил его, то есть образец русского письма, не с финикийским, хорошо известным, а с недавно открытым синайским. Так что эта неточность лежит на совести исследовательницы. А вот утверждение о том, что Шёгрен, которому Френ давал на экспертизу образец русского письма, а также Френ и Магнусен признали это письмо руническим, принадлежит Измаилу Ивановичу Срезневскому, у кого исследовательница некритически почерпнула его». Придирка-то в общем пустяковая, не меняющая общие рассуждения Галины Сергеевны, с которой я успел познакомиться незадолго до ее смерти. Далее я цитирую Френа в своем переводе и подвожу читателя к иной мысли: «Это могло бы показаться частной придиркой, если бы не касалось сути проблемы: и Г.С. Белякова, и Г.С. Гриневич часто называют слоговое славянское письмо “рунами”, Гриневич — чаще, Белякова — реже, как в плане происхождения термина “руны”, так и в приведенном весьма искаженном ей и академиком Срезневским отрывке, из которого следует, будто бы российские филологи уже с XIX века не различали германские руны и славянское письмо. Специалисты их прекрасно различали! Обе письменности, несмотря на сходство знаков в их отдельных вариантах, весьма сильно отличны и по начертанию, и по репертуару (слоговых знаков больше), и по самому характеру чтения (руны — это буквы, а славянские знаки — слоги). Правда, славяне из города Ретра (в нынешней земле Мекленбург, ФРГ) использовали чуть видоизмененный рунический шрифт для своих надписей, но это были именно буквы, хотя некоторые исследователи считали “славянские руны” совершенно другим шрифтом. Поэтому, увидев надпись , любой рунолог скажет, что тут написано слово RHETRA. Ту же надпись мы видим и на рукаве бога Прове с тыльной стороны, рассмотренную Г.С. Гриневичем. Не отличая рун от славянского письма (хотя в славянском письме нет знака R), он с жаром берется читать слово РХЕТРА по славянски и получает Я ЗАЗУ КОЯЛА, что он “переводит” как Я ЖАЖДУ ЧУДА. В отношении слова КОЙАЛА он честно сознается, что это слово в словарях не встречено; а вместо слова ЗАЗУ он начинает анализировать его перевод, слово ЖАЖДУ, и не случайно, ибо такого слова тоже нет. А знак для Я придуман самим Гриневичем! Тем самым из трех слов первого он вообще не мог прочитать из-за отсутствия соответствующего знака, а второго и третьего в славянских языках нет. Ничего себе, прекрасная дешифровка! Но, допустим, Г.С. Гриневич прав, полагая, что РЕТРА в руническом написании — то же самое, что Я ЖАЖДУ ЧУДА по-славянски. Поскольку такая надпись имелась практически на всех фигурах и, более того, так же назывался и город, то, поверив Гриневичу, мы должны отвергнуть всякую связь имени Ретра наименованием племени ретов, но полагать, что город по-славянски назывался ЯЖАЖДУЧУДА. Известно ли что-либо подобное топонимике?» (с. 3-4). Как видим, здесь критика кумира “Русской мысли” становится более серьезной. Но и до некоторой степени критика не совсем точна, ибо слово “руны” часто звучало из уст Л.Н. Рыжкова, тогда как в его статье (ГРС) оно отсутствовало вовсе! Тогда я не пытался проверить обвинения, ибо мне было важно развести два понятия слова РУНЫ, как германских букв и как знаков славянского слогового письма. Обычно такого рода оплошности выявляются на стадии научного редактирования, так что в итоговую статью они вряд ли просачиваются.

    Возникает вопрос, на что я надеялся, предлагая подобную критику редакции журнала? На самом деле, мой расчет был прост: если редакцию интересует сама проблематика славянской письменности, статью примут к публикации, попросят смягчить ряд положений, где можно будет найти определенный компромисс, а в дальнейшем попросят и Г.С. Гриневича пересмотреть ряд дешифровок. Более того, профессиональный критик всегда полезен для любого журнала. Если же редакцию интересует не истина, а создание славы Г.С. Гриневичу, то статью мне вернут без всяких объяснений, и я пойму, что попал не по адресу. Однако я имею возможность развернуть критическую аргументацию в полном объеме, что мне может весьма пригодиться для дальнейших публикаций. Разумеется, в статье звучат и слова “буйный полет фантазии” (с. 4), “у Г.С. Гриневича такое чудо произошло” (с. 9), но главное, что я детально рассмотрел каждый пример чтений Г.С. Гриневича из его статьи, удивился принятию германских рун в виде “западнославянских надписей” за знаки славянского слогового письма, показал свое недоумение чтению им надписей на грузиках Троицкого городища, которое относится к дьяковской культуре, угро-финской с балтскими элементами, но никак не славянской и привел весьма неутешительный итог: «из 234 слогов Г.С. Гриневич верно прочитал 40, так что его успех составил 15%. Если же судить по числу надписей, прочитанных верно целиком, то это — одна из 23, то есть 4% (надпись ПОПЕЙ). Для “капитального труда” по дешифровке славянской письменности это весьма незначительные цифры» (с. 13). Затем я дал краткий обзор предшественников Г.С. Гриневича.

    Здесь же был дан и критерий оценки эпиграфической деятельности: «То, что великолепно с точки зрения тенденции, еще слишком незначительно в абсолютном исчислении; если прочитано верно только 10% слов, значит, 90% слов ПРОЧИТАНО НЕВЕРНО! К тому же верность того или иного чтения можно проверить в случае Г.С. Гриневича лишь задним числом, то есть, производя дешифровку заново и иным методом. Следовательно, о реальном вкладе именно Г.С. Гриневича в дешифровку славянского письма можно всерьез говорить только после того, как оно прочитано независимо от него гораздо более совершенным способом. Но если такой способ возможен и дает более верные результаты, то мы поневоле вынуждены считать достижения Г.С. Гриневича хотя и определенной ступенью в процессе дешифровки, однако не законченным актом, приведшим к окончательному результату. На мой взгляд, при оценке деятельности данного эпиграфиста смешиваются две совершенно разных по значимости стороны проблемы: необходимость вести дешифровку, и личный вклад в нее конкретного исследователя; первая сторона ослепляет читателя и мешает ему сделать правильные выводы во второй. В том, что официальная наука, находясь в плену ложных представлений, не занималась дешифровкой слоговой письменности, можно усмотреть огромный ущерб для русской национальной культуры; и тем самым было бы естественным считать всякого, кто берет на себя нелегкий труд продвинуться в чтении и осмыслении этого выдающегося наследия патриотом и, безусловно, интересным исследователем. Однако новая эпоха в этой области все же наступит тогда, когда мы не только подойдем к правильному определению ВСЕХ слогов в силлабарии, но перейдем к сплошному чтению сотен и тысяч текстов, оставляя непрочитанными лишь доли процента особо сложных или испорченных знаков. Тогда можно будет сказать, что славянское слоговое письмо, наконец, дешифровано» (с. 17-18). Далее дается краткая характеристика монографии кумира “Русской мысли”: «Что же касается монографии Г.С. Гриневича, то это, с моей точки зрения, действительно интересная работа, однако основное ее значение лежит в иной плоскости — в области СРАВНИТЕЛЬНОЙ ГРАММАТОЛОГИИ, то есть в области изучения сходства в начертаниях и отчасти в звуковом значении знаков разных письменностей: славянской слоговой, “славянской” рунической, критской линейной А и Б, письменности Фестского диска, этрусской, протоиндийской, и во многом еще загадочной на табличке из Тэртерии. И хотя я не могу согласиться ни с одним из конкретных чтений Г.С. Гриневичем всех текстов, кроме славянских (где у меня были приведенные выше замечания), я отдаю дань уважения смелости, с которой этот исследователь смог сопоставить разные виды письма. Выявленное им сходство, конечно же, заставляет задуматься о причинах такого явления» (с. 18).

    Конечно, кроме критики важно было отметить и определенные положительные моменты в творчестве Г.С. Гриневича, и я это сделал: «Другим важным достижением, связанным с именем этого исследователя, я полагаю привлечение внимания широкой научной общественности к проблеме докирилловской письменной культуры славян — проблемы, которая очень интенсивно обсуждалась в XIX веке и почти исчезла из конкретных исследований филологов и эпиграфистов ХХ века. Г.С. Гриневич наглядно показал не только то, что слоговые надписи существуют, но и то, что ИХ МОЖНО ЧИТАТЬ. Конечно, метод, которым пользуется этот энтузиаст, (он называет его акрофоническим) к сожалению, не может быть положен в основу научной дешифровки, ибо это — метод угадывания, так что после Г.С. Гриневича всю дешифровку надо производить заново, однако его таблицу можно с успехом применять для предварительного опознания текстов — относятся ли они к чему-то близкому к славянскому письму, или нет (но при этом надо помнить, что в эту таблицу Гриневича включены также знаки германских и тюркских рун, которые он не отличал от славянских знаков)» (с. 19).

    Заключение я хотел сделать оптимистическим и, кажется, мне это удалось: «Дело дешифровки письменности — весьма трудное и неординарное, здесь сложно идти проторенными путями, поэтому приведенные выше критические замечания отнюдь не направлены на умаление значения тех или иных исследователей. Всякое продвижение на этом тернистом пути следует только приветствовать, не забывая, однако, обо всех отклонениях от основного направления — только тогда можно будет благополучно прибыть к намеченной цели. И если Г.С. Гриневич показал нам, что чтение славянских письмен ВОЗМОЖНЫМ, то, поблагодарив его, необходимо перейти к самому ЧТЕНИЮ. И здесь журнал “Русская мысль” и издательство “Общественная польза” могут оказать российской культуре большую услугу. 3 августа 1994 года» (с. 19). Подпись я решил сделать с рядом своих регалий — В.А. Чудинов, Академик международной академии авторизованного образования, ректор Академии философии и богословия МЭГУ, доктор философских наук, профессор. Далее на с. 20-25 помещена библиография и 28 рисунков с чтениями по Г.С. Гриневичу, в соответствии с дешифровками других исследователей и моими.

    При нашей первой встрече (август 1994 года) издатель “Русской мысли” Владимир Геннадиевич Родионов принял мою статью (хотя я предупредил его о ее критической направленности) и пообещал опубликовать ее в ближайшее время, потом, ссылаясь на обилие материала и финансовые затруднения, перенес публикацию на конец года и заявил, что журнал стремится не к критике пионерских работ по славянской письменности, а к их (то есть не моих, а работ Гриневича) публикации. А в статьях с дешифровками необходимо ссылаться на приоритет Г.С. Гриневича и его силлабария — либо дать новый путь дешифровки и новый силлабарий. Как я понял, последняя альтернатива была “красным словцом”, то есть, сказана была из соображений, что никто лучше Г.С. Гриневича дешифровать и прочитать славянскую письменность не сможет, а потому никакого другого метода и другого силлабария в природе не существует. Я же понял смысл этих слов буквально и в октябре 1994 года предложил другую статью (ЧУ2), где уже развивал свой подход и предлагал свои чтения новых надписей. Родионов обещал поместить статью в ближайшем номере 1-6 за 1995 года. Поскольку материал этой статьи имеет важное значение для последующего, я передам ее в более полном пересказе.

    Вторая статья

    Здесь я развиваю свой подход к дешифровке, однако вначале пытаюсь объяснить и реакцию академической науки. «Открытие памятников славянского слогового письма застало многих лингвистов врасплох: оказалось, что наши предки до самого последнего времени в течение многих веков, а, возможно, и тысячелетий, писали целыми слогами! Возможно ли это? “Прежде всего, необходимо еще раз напомнить, что слоговое, так же как и логографическое, письмо непригодно для передачи славянских звуков, и уже по одному этому вряд ли могло бы развиться у славян..., - пишет известный историк письменности В.А. Истрин. — Славяне, в том числе восточные, были сравнительно молодыми народами. Разложение первобытнообщинного строя началось у них лишь с середины первого тысячелетия н.э. и завершилось во второй половине первого тысячелетия образованием раннефеодальных государств. За такой короткий срок славяне не смогли бы самостоятельно пройти сложный путь от пиктографии к логографии, а от нее — к буквенному письму. Кроме того, славяне находились в этот период в тесных торговых и культурных связях с византийскими греками. А греки уже много веков применяли совершенную систему буквенно-звукового письма, о которой славяне, несомненно, знали. Буквенно-звуковое письмо применяли также и другие соседи славян: на западе — немцы (латинское письмо), на востоке — грузины (с начала нашей эры), армяне (с начала V века н.э.), готы ( с IV века н.э.) и хазары (с VIII века н.э.). Зачем же было славянам самостоятельно “изобретать” то, что было хорошо известно их соседям?” Перед нами — целый комплекс возражений, за которыми просматриваются следующие утверждения: 1. Славяне вышли на историческую арены достаточно поздно, уже в новую эру, так что никакой развитой культуры и, в частности, письменности, у них в этот период не было. 2. Развитие письменности происходит медленно, но все же быстрее, чем история народов данной местности. 3. Алфавитное письмо есть самое совершенно, поскольку позволяет фиксировать звучащую речь точнее всего. 4. Чем ближе к флектирующему (то есть изменяющему облик слова) строю, тем сильнее он нуждается в алфавитной фиксации, тогда как языки аналитического (без изменения слов) строя могут пользоваться слоговой и даже иероглифической (логографической) письменностью — а славянские языки несомненно флектирующие. 5. Удержание в культуре данного народа менее совершенной письменности — показатель его культурной отсталости, так что немцы, готы, грузины, армяне и хазары в конце первого тысячелетия н.э. стояли на более высокой ступени развития, чем русичи. 6. По названным лингвистическим причинам письменность можно заимствовать от одного народа к другому, причем речь идет о том, какой конкретный вид письма лучше подходит к фонетике бесписьменного языка. К сожалению, ни с одним из названных пунктов я согласиться не могу, поскольку придерживаюсь прямо противоположных взглядов» (с. 1-2). И далее на с. 2-3 я привожу доводы против этой точки зрения, рассматривая их в том же порядке.

    Затем я излагаю точку зрения на реликты слогового письма, сохранившиеся в письме современном. Это — правила переноса слова со строки на строку, слоговая организация письма, слоговая организация чтения, слоговое чтение кирилловских знаков (с. 3-6). Там же я отмечаю, что тонкие различия в вокализме вряд ли имели место в слоговом письме, из чего «тотчас следует, что подробное различение Г.С. Гриневичем не только А/О, или Е/И, О/У и И/Ю, но и таких очень тонких оттенков гласных как Е/ИЕ (то есть Е/ЯТЬ) или У/УО (звук УО встречается только в областных говорах), явно не может быть реализовано силлабарием. Вместо того, чтобы смягчить требования к передаче звуков слоговым письмом, Г.С. Гриневич завысил их, доведя до высшего значения, доступного только фонетической транскрипции» (с. 6-7). Тем самым я показываю, что различия между этим исследователем и мною состоят не столько в чтении конкретных надписей, сколько в общем понимании вокализма и консонантизма слогового письма славян. По поводу консонантизма я тоже сделал определенные замечания: «Можно также предположить, что в слоговом письме не всегда различаются звонкие и глухие согласные, так что можно ожидать в ряде случаев совпадения БА и ПА, ГА и КА (возможно, ХА), ДА и ТА и т.д. Почти не приходится сомневаться в отсутствии там особых знаков для слогов с носовыми звуками и можно допустить, что какие-то одиночные звуки, то есть согласные без гласного или чистые гласные вообще не обозначались. Кроме того, зная, что в древности кирилловские буквы часто соединялись в лигатуры, следует ожидать того же и даже в еще большей степени от силлабограмм, (то есть текстов, написанных силлабографами, графическими знаками слогов). С этими предположениями можно приступить к первоначальному чтению, целью которого является не понимание и истолкование текста, а выяснение акустического значения знаков» (с. 7). В предпоследнем предложении я впервые ввожу два новых термина, силлабограмма, как слоговой текст, и силлабограф как знак слогового письма. В дальнейшем я широко использую этот второй термин.

    Далее я подчеркнул основное качество, которому должна удовлетворять дешифровка. «От первоначального чтения (дешифровки) требуется только одно — надежность. Это означает, что определенный знак должен встретиться в своем основном чтении не менее двух раз в разных словах. Несложные прикидки показывают, что если силлабарий содержит порядка 60 силлабографов, в рассмотрение должно войти порядка 120 текстов, что явно превышает возможности их анализа в одной статье. Но, к счастью, один текст может подтвердить сразу несколько слогов, так что число примеров можно сократить, по меньшей мере, вдвое, но все равно счет должен идти на десятки. Для сравнения укажем, что Г.С. Гриневич рассмотрел всего 10 подлинно восточнославянских текстов» (с. 7). Затем я сравниваю понятия билингвы и бискрипты, предпочитая бискрипты (с. 8), и сопоставляю разные методы дешифровки (с. 8). А далее читаю надписи в последовательности: НИКА (на Новгородском каменном кресте из собрания Ростовского музея) (с. 9) КАША (надпись на корчаге из Гнёздово) (с. 10), МУЖСЬКА (ручица — на браслете), НЕДЕЛЬКИН (пряслень — с. 10), НЕСЕЖЬ ГАГИ (с. 11), ГИРА НИКОНА (с. 11-12), МОЛЬБАМ (с. 12), Мольба (с. 13), КОСТИА (трискрипта, с. 13), ЗАРЫТЬ, ЗАЖАТЬ, ЗАЖИВИТЬ, СЬВЕТИЛО, ЩЕПОТЕЙ (с. 14), НЕ (с. 14), пул тиВЕРЬСЬКОЙ (с. 15), НЕ ГОРЮЙ (с. 15), ОТЬЦА (с. 16), ЯБЛОКИ (с. 16), БЕЛОРУСЬ, МОНАСТЫРЮ, ТЬБЕРЬ (с. 16), МУЖЬСЬКА, НЕСЕЖЬ, ВИСЕЖЬ (с. 17), ВСЕВОЛОЖЕВЪ, БОГОЛЮБОВО, ВОЛЕГА, ВЕТЪШЬНОВЪ (ВЕТЖНОВ — название польского города), НОВОЙ (с. 17), БОГ ТЕБЕ (с. 18), ВОЛЕГ (с. 19), НАШЕЙ, К СУШИЛУ (с. 20), КОРЫ И СЕНА, ТЕ И ТЕ ЗАРЫТЬ, МОЗОЛИ, ЗАНОЗА, ЖЬМЕЛО, ВОИНЬ, РЕЗА (с. 21), ЗАЖИВИТЬ ЛОЖЬКИ, ПОКАЖИ, ЖЕЛАЮ, ЛОВЪКА КОСА, СЪЗАДИ, ЛУНОНЕ, БОРУТЬСУНОВА (БОРУЦИНОВА — название польского города), СУКА (с. 22), ЖЕЛАЮ, ЗАНОЗА, СЬЛОВЕСЬНО СЪЗАДИ, СИДИ И ПОЙ, БЕЙ ПОПА (с. 23), Я В СИЛЕ И ВОЛЕ, МАКАРА РАБОТА, НОВЫЙ, УНИАТ (с. 24), АВЕРЬЯНА, АМУЛЕТЪКА, НАВЕВАЙ, ИМО БЕЧАТЬ, ПЕЧАТА, ВОПИЛО (с. 25), НА ТЕЛО, ПОКАЖИ БЕЗЪ ЗВУКА (с. 26), МЕДЬ, ЖЬМЕЛО, ПОИ СЫРОЙ РЫБОЙ, ЛЮБИ, ТО ПОТАПЪ (с. 27), ВОЙНА, КУДЕЛЯ, КУДА, ДАЙ, ДАРОВАННЫЙ, ЗЕРЬНЫ СЬ ЛЕТА, ДАЙ ЖЕ МЕНЕ ВОЛИ И НА ТО ВЕДИ (с. 28), ВЕЛИКОЛУКИ (с. 29).


    Рис. 1. Итоговая базовая таблица

    Как видим, здесь нет ни одной надписи, прочитанной Г.С. Гриневичем; каждый новый слог выясняется постепенно. В определенной степени я даже благодарен В.Г. Родионову за то, что он предложил мне продемонстрировать свой новый метод чтения.

    В результате я получил свою базовую таблицу. О ней я писал так: «Разумеется, в моем обзоре я не смог поместить еще несколько знаков, возможность интерпретации которых недостоверна, а проверочные знаки отсутствуют. Тем не менее, представлены основные, базовые знаки, которые можно свести в таблицу, рис 76» (с. 29). Я воспроизвожу эту таблицу на рис. 244 (в оригинале она расчерчена по линеечке и буквы и знаки аккуратно врисованы от руки).

    По сравнению со “Сводной таблицей знаков праславянской письменности Г.С. Гриневича” на 4 листах (ГРС, с. 24-27) и даже по сравнению с его же таблицей “Линейных знаков письменности типа черт и резов” (там же, с. 17, рис. 9), она выглядит гораздо компактнее; если в последней содержится 76 знаков, то в моей — 70, из них неповторяющихся — 45. Таким образом, таблица стала примерно вдвое короче. Изменился и принцип ее организации, особенно по части вокализма. По сравнению с таблицей линейных знаков Г.С. Гриневича у меня исчезли его знаки 2, 3, 5, 9, 14, 15, 16, 17, 20, 21,23, 29, 34, 37, 38, 39, 44, 45, 46, 47, 50, 51, 52, 57, 58, 59, 61, 62, 63, 65, 66, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, то есть 38 знаков, ровно половина. Кроме того, знаки 19, 30, 32, 49, 60, то есть еще 5 знаков у меня видоизменены. Сохранились знаки 1=4, 6, 7, 8, 10, 12, 13, 18, 24, 25, 26, 27, 28, 31, 33, 35, 36, 40, 41, 42, 43, 48, 54, 55, 56, 60, 64, 67, 68 — 29 знаков, что меньше половины. Зато добавлены знаки ПО, РЫ, СЫ, которых у Гриневича не было. Много это или мало? Заметим, что белорусы имеют шрифт, отличающийся от русского всего двумя знаками, I и Ў, а на три знака отличается от русского украинский шрифт, где присутствуют буквы I, Ї и Є. И мы сразу, по характеру этих букв, различаем, где напечатан ткст по-русски, где по-белорусски, а где по-украински. Вот что такое отличие в три знака. И даже отсутствие всего одного знака уже маркирует иной шрифт; например, у болгар имеются все русские буквы кроме буквы Ы. Если же сравнивать со “Сводной таблицей знаков праславянской письменности”, где Г.С. Гриневич привел уже 380 различных начертаний знаков, то предложенные мной 45 знаков составят всего 1/8 от этого силлабария. Так что если отличие даже в 1 знак различает письменности разных народов, то отличие в 335 знаков делает письменности совершенно различными, даже при сходстве основной части оставшихся знаков. На этих отличиях в тексте статьи я внимания не заострял, поскольку, как мне казалось, здесь и так все слишком заметно. Как увидим из дальнейшего, в этом я был неправ, различия следовало выпятить. Вообще-то различий было больше, но я немного перестраховался и написал, что, «разумеется, в моем обзоре я не смог поместить еще несколько знаков, возможность интерпретации которых недостоверна, а проверочные тексты отсутствуют» (с. 29). С современных позиций, возможно, наряду с этими тремя знаками существование знаков БЕ и БИ в горизонтальной позиции, знака ВУ в виде одной вертикальной и одной наклонной палочки, знак ГО в виде , , , , тогда как знак  исключается; знаки КИ и КЕ в виде  и , знак  как ДУ исключается, ДИ переименовывается в ДУ, знаки , в качестве ДИ и ДЕ добавляются, добавляется знак , а также знаки , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , . Это значит, что добавляется 36 знаков, исключается еще 2, то есть сохраняется с учетом предыдущих изменений 27, а добавляется 39 знаков, так что отличий оказывается в 1,5 раза больше, чем сходства. Но тогда я их еще не мог поместить в свой силлабарий, поскольку эти знаки были еще в стадии исследования и могли больше одного раза не встретиться.

    Статья заканчивается такими словами: «Неразличение, как правило, А и О, а частично Е и И, использование знаков для глухих согласных вместо знаков для звонких согласных, отсутствие каких-либо указаний на палатализацию свидетельствует об очень большой древности данной письменности, далеко выходящей по своему происхождению за первое тысячелетие новой эры. Это письмо было предназначено для удовлетворения потребностей явно не древнерусского языка, и даже не общеславянского, а скорее всего праславянского или даже индоевропейского. То, что оно сохранилось до второго тысячелетия н.э. — косвенное свидетельство существования обширной литературы предшествующего периода, которая, к сожалению, до нас не дошла. Вместе с тем, слоговое славянское письмо доносит до нас многие особенности ушедшего состояния языка, и в этом своем качестве является бесценным сокровищем для историко-лингвистического анализа. Теперь можно ответить на одно из критических замечаний В.А. Истрина — “зачем же было славянам самостоятельно изобретать то, что было хорошо известно от их соседей?” — Славяне и не изобретали слоговое письмо, а получили его от своих предков, от тех времен, когда еще славян не было, и удержали его в своей культуре дольше всех соседних народов, подобно тому, как они лучше других сохранили в нынешнем русском языке свою индоевропейскую основу — именно благодаря меньшему воздействию на него других языков. Исследование этого нашего великого письменного достояния — слогового письма — только начинается» (с. 30). И далее следует список литературы из 91 наименования и 76 рисунков.

    Однако, когда вышел очередной номер журнала “Русская мысль”, ни одной из своих двух статей я там не нашел.

    Публикация в “Русской мысли”. Между тем, все сроки для выхода моих первых двух статей в этом журнале истекли; В.Г. Родионов обещал мне их опубликовать в ближайшем же номере. И когда мы встретились с ним в конце февраля, я передал ему два материала, одним из которых была заметка на 6 страничках — “О названии славянского слогового письма”, законченная 25 февраля 1994 года (ЧУ3).

    Третья статья

    Поскольку заметка небольшая, я могу привести ее целиком, снабдив небольшим комментарием. «У славянской письменности известно три названия: кириллица, глаголица и буквица. Каждое из них отражает какое-то свойство письма: имя его изобретателя или редактора, предназначение, материал, то есть “письмо Кирилла”, “письмо, передающее устную речь”, и “письмо на буке, древесное письмо”. Каждый из принципов, заложенных в названии, весьма важен для общей теории письма, так что если их развить последовательно, можно говорить, например, о климентице, иеронимице, фенизице или этице, поскольку разные исследователи связывали составление глаголицы с именами Климента, Иеронима, Фенизия или Этика; можно различать глаголицу и писаницу, понимая под последней фиксацию именно традиционной и архаичной письменной речи; наконец, можно предположить существование бумажицы, берестяницы, керамицы и костицы с металлицей в отличие от буквицы. В определенных условиях каждое из этих названий могло бы стать именем собственным для конкретного вида славянского письма, однако нам важно другое: их достатлочно общий характер, делающий их именами нарицательными, а не собственными. Это общее положение следует иметь в виду при обращении к названию слогового письма» (с. 1). Это начало необходимо для того, чтобы чуть позже прейти к характеристике руницы по ее названию.

    «В истории дешифровки славянского слогового письма исследователи неоднократно сравнивали его с германскими рунами и в отличие от них называли его “славянскими рунами”. Так, в монографии профессора Краковского университета “Руны и славянские рунические памятники Ян Лечеевский (Leciejewski 1906) в разделе на с. 196 так и назвал “Разбор славянских рун”. Петербургский академик Ватрослав Ягич очень болезненно воспринимал такое словосочетание, поскольку полагал, что никаких славянских рун нет, а мнимые отличия в начертании некоторых знаков между “славянскими” и “германскими” основаны на недоразумении: на плохом воспроизведении рунических знаков на прильвицких фигурках славянского храма Ретры в издании Арнкиля, и первым стал говорить об этом отличии и, следовательно, о существовании “славянских рун” Вильгельм Гримм; а поскольку авторитет братьев Гримм в среде лингвистов был очень высок, ошибка закрепилась. Действительно, с современных позиций различие между славянским слоговым письмом и германскими рунами очень велико и сводится не только и не столько к разному начертанию знаков, сколько к разным типам обозначения звуков: руническое письмо есть письмо буквенное, где каждый знак обозначает фонему (го не алфавитное, ибо последовательность рунических знаков не АЛЬФА-БЕТА... а “футарк”, то есть Ф, У, ТХ, А, Р и К...), тогда как славянское есть письмо силлабическое, обозначающее открытые слоги (БА, БЕ и т.д.). Поэтому называть славянское письмо собственным именем германских знаков, “руны”, нет никаких оснований. В этом смысле В. Ягич абсолютно прав» (ЧУ3, с. 1-2). Тут мне было важно показать сложившееся в лингвистике словоупотребление: слово “руны” закрепилось за германским шрифтом, словосочетание “славянские руны” — за теми же германскими рунами, бывшими в употреблении славян, проживавших некогда на своей территории, затем занятой германскими племенами, и тем самым оказавшимися, никуда не перемещаясь, на территории современной Германии.

    «И все же он не прав в отношении надписей из храма Ретра и надписей на камешках из Прильвица, ибо в ряде случаев, как нам кажется, речь идет о рунической транскрипции слоговых надписей подобно тому, как мы часто посылаем за границу телеграммы с русским текстом, написанным латиницей. Славяне, живущие в германском окружении, старались писать шрифтом, понятным германским племенам; но смысл текста был германцам, разумеется, непонятен — кроме имен собственных. Возможно, этим и объясняется начертание одних имен собственных на фигурках из Ретры. Однако эта тема требует специального исследования, и мы на ней остановились только для того, чтобы показать сложный случай взаимного пересечения рун и славянского слогового письма» (там же, с. 2). Действительно, позже я занялся этой темой специально, написав по ней целую брошюру (ЧУР). В ней данное мое предположение подтвердилось.

    «Очевидно, что для выяснения названия слогового письма славян следует обратиться к соответствующим надписям. Таковых я обнаружил 4 на примерно тысячу проанализированных» (ЧУ3). Хочу обратить внимание читателя, что за неполный год, с мая 1994 до февраля 1995 мне удалось достать и прочитать еще примерно 500 надписей. «Надпись № 1, рис. 1, представляет собой 5 знаков, нанесенных на можжевеловый стержень, найденный в 1955 году в Новгороде в слоях XI-XII веков. Первоиздатель полагает, что данный стержень был метрологическим инструментом, локтем, а знаки на нем принимал за знаки собственности, напоминающие таковые суздальских князей, хотя полной аналогии им не отмечается (Орлов 1957, с. 166, рис. 3)» (ЧУ3, с. 2-3). Хочу отметить, что для чтения этих пяти изображений мне в полной мере пригодились мои опыты в чтении, как орнамента, так и княжеских знаков. Более того, мой вывод оказался иным по сравнению с выводом археолога, и это — первый документально засвидетельствованный случай, когда моя атрибуция археологического памятника разошлась с признанной. Для меня это было важно как определенный этап научного роста, хотя с точки зрения академической науки моя атрибуция могла быть аттестована как “дилетантская”, тогда как археологическая — как “научная”. Для меня же все было как раз наоборот, меня удивила беспомощность археолога, который не в состоянии прочитать надпись на предмете, которую он, несомненно, видит, и даже пытается как-то трактовать. «На мой взгляд, данные знаки представляют собой лигатуры слогового письма, часть из которых дешифруется как РУНЕВЬ, в другая — как РУНЕВЬ КОЛЪ. Тем самым надписи помогают произвести атрибуцию предмета не как метрологического, а скорее как жреческого, гадательного, как кола, покрытого рунами. Тем самым знаки слогового письма понимались в Новгороде как РУНЫ, рис. 2, что и подтверждается данной надписью. То, что знаки напоминают молодые побеги древесных ветвей с листочками — стилизация под растительный орнамент; в нашей современной прессе заголовки тоже часто имеют стилизованный вид» (там же, с. 3). Добавлю, что можжевеловый стержень XI-XII веков был найден в 1955 году. Длина каждого орнамента — около 2 см, рис. 245-1 (общий вид) и рис. 2-2 (орнаментальные надписи и их чтение).

    Слоговые надписи, содержащие слово РУНЫ
    Рис. 2. Слоговые надписи, содержащие слово РУНЫ

    «Конечно, при желании можно полагать, что эта надпись мало что доказывает: во-первых, слоговые знаки не написаны в явном виде, а появляются в результате разложения монограммы эпиграфистом, то есть мною, что вносит элемент субъективизма; во-вторых, Новгород имел тесные торговые связи с немцами и мог иметь предметы, сделанные в подражание германским, так что под РУНАМИ могли пониматься знаки, напоминавшие германские руны; наконец, данные знаки можно принять просто за растительный орнамент в качестве декора палки» (ЧУ3, с. 3). Эту надпись я скопировал 26 июля 1994 года, сплошь просматривая журналы “Советская археология”, и она для меня была еще относительно свежей. С позиций упоминаемой в этой монографии классификации мы здесь имеем дело с “субъективно неявной” надписью, которая умышленно стилизовалась под какой-либо орнамент, поскольку была принадлежностью жрецов и имела сакральный характер, так что простой смертный не должен был понимать назначение можжевеловой палки. А такое хвойное растение как можжевельник, близкий родственник южного кипариса, естественно, считалось благородным, благовонным и вполне пригодным для сакральных целей. Так что “растительный орнамент” — это рассчитанный профанный облик сакральной надписи. В Германии этого периода господствовало христианство, тогда как в новгородской вольнице еще широко исповедовались языческие традиции, поэтому импортировать из Германии то, чего там уже не было, а именно — языческий инвентарь, было невозможно.

    «Поэтому более доказательной является надпись № 2, на этот раз из Болгарии, из раскопок в селе Крива-река, рис. 3 (фрагмент надписи)» (ЧУ3, с. 3) — это фрагмент рис. 90, показанный на рис. 245-3, а чтения — на рис. 245-4. «Часть надписи выполнена кириллицей, другая часть — слоговыми знаками, объединенными лигатуры в меньшей степени, что уменьшает возможный произвол эпиграфиста. Первоиздатель читает только кирилловскую часть как ПСЯРУ, считая, что перед нами — дательный падеж от имени Псяр (ПЕТ, с. 47, рис. 3). На мой взгляд, тут написано ПС РУ-, а далее следуют по вертикали два слоговых знака, НА и МИ, разделенные горизонтальной чертой, а справа — два знака в виде двойных треугольника, ЛИ т ЛИ; это приводит к решению ПС РУНАМИ ЛИЛИ, то есть ПИСАЛА РУНАМИ ЛИЛИ, где ПС есть аорист от ПСАТИ. На мой взгляд — это типичная “детская” надпись, типа тех, что в наши дни дети пишут на заборах; Лили --- популярное и в наши дни болгарское женское имя. Для наших целей здесь важно то, что слово РУНЫ сочетается с глаголом ПИСАТЬ, так что сомнения быть не может: РУНАМИ именно ПИСАЛИ. Поскольку Лили писала рунами и в других местах данного памятника, она решила письменно же зафиксировать сам факт письма, но сначала стала это делать официальным шрифтом, кириллицей, однако, дойдя до слова РУНАМИ спохватилась, и написав по инерции слог РУ- кириллицей, перешла на “руны”. Кстати, из приведенного примера видно, что для слогового письма в ряде случаев более верным будет вертикальное расположение, в отличие от горизонтальной строки кириллицы. Надпись одного текста сразу двумя видами письма, кириллицей и слогами, показывает, что они сосуществовали одновременно, и что грамотные люди одинаково владели и тем, и другим» (ЧУ3, с .3-4). В данном случае надпись явная, разделенная на отдельные знаки и, более того, начинающаяся кирилловской строкой. Хотя Павлина Петрова не датирует эту надпись, однако она замечает: «Раннесредневековые болгарские граффити представляют собой сочетание упрощенных рисунков, своеобразных топографических символов и рисуночных знаков, и рун. Наличие действия в них бесспорно, но динамика выражена в них специфически — через позиционные характеристики персонажей. Петроглифы представляют реальные и исключительно важные события в жизни болгар в ареале раннесредневековых болгарских центров. Изложенные рассуждения позволяют рассматривать граффити с направленными характеристиками как локальную форму пиктографического письма с летописным содержанием действительных событий религиозной жизни болгар» (ПЕТ, с. 49-50). Отсюда можно заключить, что граффито принадлежит Х-XII векам, но его трактовка археологом опять-таки основана на неверном чтении. Радость девочки от того, что она может писать как буквами, так и рунами (а рунами, очевидно, уже писали немногие, поскольку они выходили из употребления), никак нельзя отнести к “летописному содержанию действительных событий религиозной жизни болгар”. Опять мы видим, что умение читать слоговые знаки славянского письма дает совершенно иную атрибуцию памятника. И опять я вынужден заострить внимание на том, что именно не я, “дилетант”, а “большая наука” производит фантастические чтения, изобретая каких-то Псяров и трактуя детскую шалость как “исключительно важное событие в жизни болгар”. Итак, РУНЫ в данном контексте Лили четко противопоставляет НЕ-РУНАМ, буквам кириллицы; как в это время называются буквы и как кириллица — мне до сих пор неизвестно.

    «Наконец, третья надпись относится тоже к средневековью, но в определенном отношении к гораздо более раннему времени. Она найдена в очень интересном археологическом заповеднике — пещере Каменная могила, что в 18 км от Мелитополя, на реке Молочной, рис. 245-5 (Даниленко 1986, с. 75, рис. 26). Она гласит: ЛОЖИ У КАМОРА РУНА, что не требует перевода, но нуждается в пояснении. Слова КАМОРА в значении “камера”, “комната пещеры” вызывает некоторый скепсис: неужели оно существовало в русской речи еще в средние века? По надписи выходит, что существовало. Но какие руны следовало бы сложить камеру? Из многочисленных рисунков на отдельных камнях (названных современными археологами “чурингами”) , что они составлены из орнамента так называемого “линейно-геометрического стиля”, который, при ближайшем рассмотрении, распадается на знаки слогового письма, только очень древнего, насчитывающего несколько тысячелетий. С нескрываемым удивлением читал я тексты этого, вероятно, древнейшего в мире письма. Однако средневековые люди, попавшие в “камору” и не утратившие навыки чтения и письма слогами, вполне поняли содержание текстов, часть этих “чуринг” решили положить именно в эту “камору”. Так что ЛОЖИТЬ У КАМОРУ они предлагали не сами РУНА, то есть надписи, а камни с текстом. При этом мы сталкиваемся с несколько иным пониманием слова РУНА: оно относится не к современному для читавшего шрифту, а к древнему» (ЧУ3, с. 4-5). Заметим, что В.Н. Даниленко свой рис. 26 на с. 75 озаглавил просто “Надпись на плите № 51”, трактуя как “средневековую хазарскую”, тогда как у Б.Д. Михайлова она “готская” (МИХ, с. 168, рис. 98-9). Опять-таки забавно, что два специалиста, открывшие в Каменной Могиле ряд новых гротов, высказывают два различных, но одинаково ложных суждения. Я же первые данные по Каменной Могиле законспектировал и перерисовал 4 июня 1994 года и тогда же прочитал — первую среди многочисленных надписей этого памятника; по своему характеру она действительно средневековая. Так что слово РУНА было множественным числом от такого же слова РУНА в единственном числе и означало КАМЕНЬ С НАДПИСЬЮ.

    «Таким образом, три разных надписи упоминают одно и то же слово РУНА в отношении нескольких разных понятий: 1) лигатур из слоговых знаков (на сакральном предмете), 2) отдельных средневековых слоговых знаков (противопоставляемым буквам) и 3) древних слоговых текстов (начертанных на священных камнях). Отсюда можно сделать, что слово РУНА в слоговых надписях — отнюдь не случайно, и оно применяется именно к знакам слогового письма. При этом особенно показательна надпись № 2: девушка спохватилась вовремя, перейдя на слоговые знаки, иначе бы надпись не соответствовала содержанию. А противоположное содержание было бы: ПИСАЛА БУКВАМИ ЛИЛИ. Поэтому слово РУНА, видимо, понималось как антоним к слову БУКВА. Но это означает имя нарицательное, а не собственное. Мы ведь называем БУКВОЙ знак и кириллицы, и глаголицы, и латиницы, и рунического футарка; наши предки, скорее всего, понимали под РУНОЙ знак слогового письма. В таком случае можно предложить специальное название для слогового письма по уже существующей славянской модели: если отдельный знак алфавитного письма назывался БУКВА, то имелось и письмо под названием БУКВИЦА; но точно так же, если имеется отдельный знак слогового письма под названием РУНА, то было бы естественным считать его составной частью РУНИЦЫ. Так можно было бы отличить слоговое письмо славян, руницу, от германского футарка» (там же, с. 5). Как видим, слово РУНИЦА в тот момент было моим изобретением. Позже мне оно встретилось в литературе, что меня несказанно обрадовало (значит, я думал в верном направлении). Но главное — то, что удалось разрешить проблему: существуют РУНЫ РУНИЦЫ — славянские слоговые знаки, есть РУНЫ ФУТАРКА — германские буквенные знаки несколько иной, хотя и близкой формы, и есть СЛАВЯНСКИЕ РУНЫ — те же руны футарка, но использовавшиеся славянами для надписи предметов, которые могли представлять некий интерес (например, познавательный) и для германцев. С этого момента, то есть с 25 февраля 1995 года мне самому стало ясно, чем я занимаюсь — я изучаю РУНИЦУ.

    «При этом я исхожу из того, что руны руницы древнее рун футарка англичан, немцев и скандинавов, а также тюркских рун и так называемых “славянских рун” (славянских надписей германскими рунами) и вполне могли быть их предшественниками, хотя бы отчасти. Слово РУНА возводят к готскому R?U N A, (тайна) или древневерхненемецкому R?U N?A N (шептать) (СМИ, с. 425), (жужжать) (HAN, S. 2). На мой взгляд, однако, слово РУНА есть подвергшееся фонетической замене Л на Р слово ЛУНА, ибо древние руны служили для описания или вычисления положения Луны, а сама письменность появилась у народов, живших еще по лунному календарю. Поэтому в практике употребления термина РУНА следует добавлять, какие именно руны имеются в виду — германские, “славянские” или руны руницы. Но, как мне кажется, совершенно неприменима к рунам характеристика черноризца Храбра, назвавшего их “чертами и резами”, ибо так можно назвать и пиктографию, и современное алфавитное письмо. Это — насмешка Храбра, а не название шрифта» (ЧУ3, с. 6). Далее следует список литературы из 7 наименований.

    Данная статья была задумана для решения сразу нескольких проблем. Во-первых, прямых выпадов там ни против кого нет, а упомянуты лица, жившие более века назад, так что вроде бы данная заметка ничьих интересов не задевала и потому легко могла быть опубликована. Во-вторых, она была адресована Л.Н. Рыжкову, который очень широко употреблял слово РУНЫ, отождествляя знаки руницы и германские буквы, и когда он меня вводил в курс дела, я тоже не особенно их различал, пока не стал читать работы В. Ягича. Так что в случае публикации он бы получил возможность всякий раз уточнять, что именно он имел в виду. Но самый тонкий расчет был на то, что эта заметка попадет на глаза Г.С. Гриневичу, который слоговую письменность славян постоянно называл письмом типа “черт и резов”.  Я не поленился посмотреть его терминологию: в статье (ГРС) термин ПИСЬМО ТИПА “ЧЕРТ И РЕЗОВ” упоминается на с. 4, 5, 6, 8, 13, 28; как синоним употребляется слово “праславянская письменность”, однако слово РУНЫ отсутствует полностью (это вызвало неудовольствие Л.Н. Рыжкова). В монографии (ГРМ) мы читаем на с. 29: «В современной научной литературе этот вид “первоначального докирилловского” письма получил название письма типа “черт и резов” или “славянского рунического” письма». Но на с. 41 мы уже видим термины “письмо типа черт и резов” и “письменность типа черт и резов” (последнее дважды); затем этот термин повторяется на с. 43, 86 и ряде других. Словосочетание “славянское руническое письмо” — это термин Л.Н. Рыжкова, который мог настоять на том, чтобы хотя бы в одном месте он прозвучал. Термин “черты и резы” заимствовали от Г.С. Гриневича и его популяризаторы (СТО). Таким образом, термин РУНЫ был Г.С. Гриневичу чужд, даже когда он читал надписи на фигурках из Ретры или Микоржинских камнях. И вдруг, когда выходит его том 2 “Праславянской письменности” (Гриневич 1999), я не верю своим глазам: часть первая называется РУНЫ! (Точнее, РQНЫ — это так он обозначил ЮС БОЛЬШОЙ). Оказывается, РQНЫ «это наше славянское, точнее праславянское письмо (письменность!)» (там же, с. 6). Кто бы мог подумать! А как же “черты и резы”? А теперь их нет и в помине. Вот такая удивительная метаморфоза. Но кто же показал Г.С. Гриневичу, что слово РУНЫ читается в “письме типа черт и резов”? Если бы он дошел до этого сам, он бы привел хоть один пример, на который можно было бы сослаться — в этом примере он должен был бы прочитать слово РУНЫ в тексте, исполненном руницей. Но этого нет. Тем не менее, одна ссылка у Гриневича есть: «Я писал о неудачных опытах чтения славянских письменных памятников, РQНЪ, с помощью германского рунического письма Футарка рунологом В. Краузе. Наш современник, тоже рунолог из разряда “тайноведов” Антон Платов в своей книге “Руническая магия” пытается тем же способом читать надписи на Микоржинских камнях. Его не устраивают четкие и ясные тексты, исполненные знаками праславянской письменности, фонетическое значение которых подтверждено многократно» (там же, с. 13). Итак, ни Краузе, ни Антон Платов как рунологи Гриневича не устраивают, поскольку читают германские РУНЫ как германские. А они, по мнению Г.С. Гриневича, “родные, славянские”. Но ведь они были “чертами и резами”, и никакой Л.Н. Рыжков не мог доказать, что они — РУНЫ. А теперь вдруг они ославянились. Как же это?

    Чудес на свете не бывает. Естественно, что Г.С. Гриневича убедили три моих примера чтения слова РУНА и РУНОВЬ. Но сам он на них сослаться не мог: статья Павлины Петровой написана по-болгарски, книга В.Н. Даниленко — по-украински, а у Г.С. Гриневича с этим сложности. А вдруг фрагменты надписей входят в более обширные композиции, где объяснения даются в тексте? Тогда надо вчитываться в болгарские или украинские строки. Что же касается надписи РУНОВЬ КОЛЪ, то она исполнена орнаментом, который Г.С. Гриневич тоже не читает. Но все три примера бьют в одну точку: слово РУНА — славянское. Правда, этимология его у Г.С. Гриневича удивительная: РУ — это ПИСЬМО, а НЫ — НАШЕ: «Лингвистический элемент РQ, выражающий понятие “письменность”, есть в таких русских словах как РQКА и РQЧКА (“ручка” — то, чем пишут), а лингвистический элемент НЫ — косвенный падеж местоимения МЫ — НЫ, НАС ... (Срезневский)» (там же, с. 6). Итак, вместо корня РУН- и окончания -А, данное слово разлагается, оказывается, на “лингвистические элементы”! Интересно, по каким учебникам Г.С. Гриневич изучал русское словообразование? И изучал ли он его?

    Словом, мой “троянский конь” сработал; я понял, что все три мои статьи Г.С. Гриневич прочитал. Первая его и возмутила (я его там критиковал так, что возразить было нечего, иначе последовали бы возражения), и заинтересовала (нашелся единственный человек, который провел разбор текста по существу). Отсюда — неуверенный тон В.Г. Родионова и его выжидательная позиция. Но отсюда же и последовавшее предложение либо ссылаться на “Сводную таблицу” Гриневича, либо сделать подобную таблицу самому. Это был уже “троянский конь” Гриневича. В самом деле: Г.С. Гриневич был убежден в собственной непогрешимости и в том, что дать таблицу лучше него невозможно. А поскольку тогда нужно было бы заимствовать знаки из его “Сводной таблицы”, меня можно было бы обвинить в плагиате. Однако эта хитроумная ловушка сработать не могла в принципе: ибо в конце своей статьи (Гриневич 1991, с. 28) он писал: «пользуясь “Сводной таблицей знаков праславянской письменности” (рис. 14 / лист 1, 2, 3, 4) или более компактной таблицей “Слоговые знаки праславянской письменности” (рис. 15), любой из читателей может выполнить эту проверку» — речь шла о проверке его дешифровки. Иными словами, он предлагал обе свои таблицы в безвозмездное пользование читателей. Но когда он увидел, что я применяю иные надписи, иные методы чтения, иную подачу материала и получаю, вообще говоря, лишь небольшое число тех знаков, какие с огромным трудом и за много лет получил он, а, кроме того, и иные знаки, то могу себе представить, как он вознегодовал! Возможно, ему захотелось меня как-то проучить, но как?

    Однако я имел дело не с ним, а с В.Г. Родионовым, который на меня не произвел впечатление человека, искушенного в тонкостях эпиграфики. Третья статья, как я понял, чисто издательски ему понравилась при первом просмотре, но по его меркам и она была несколько длинновата, тогда как он еще накануне, для того, чтобы заинтересовать читателя, попросил меня дать какую-нибудь небольшую заметку с собственной дешифровкой, ибо в журналах часто освобождается место в 1-2 странички, которое можно использовать. Действительно, я знал это по своим предыдущим публикациям на темы по философии, методологии науки и психологии. Поэтому я быстро откликнулся и наряду с третьей заметкой дал совсем короткую, написанную чуть раньше, 20 февраля 1995 года, о двух вариантах чтения надписи на стенах дома Ипатьевых (ЧУ4).

    Чудо публикации. На этот раз самая короткая заметка в журнале “Русская мысль” действительно появилась, но почему-то не от моего имени, а от имени В. Г. Родионова (РОД). Статья под рубрикой “Тайная надпись на стене Ипатьевского дома” вышла с заглавием “Об отношении В.А. Чудинова к славянской слоговой (докириллической) письменности”. Иными словами, вместо четырех моих статей с соответствующей аргументацией появилась рецензия В.Г. Родионова, о которой я его не просил. Что ж, рецензия, как я мог убедиться по рецензиям журнала “Вопросы языкознания”, вещь полезная, она помогает понять и сильные, и слабые стороны не только рецензируемого автора, но и самого рецензента.

    Статья начинается с истории наших отношений. Не думаю, что это так уж важно, однако, поскольку на этом строится часть критики в мой адрес, я процитирую данную рецензию целиком. «С доктором философии Чудиновым Валерием Алексеевичем (Москва) судьба свела меня на первом (как оказалось) его публичном выступлении по вопросам славянской слоговой письменности на семинаре в Доме Советской Армии (май 1994 года) в Москве». Действительно, это так; май 1994 года для меня был знаменательным тем, что в дни славянской письменности и культуры (21 мая) мой трехминутный репортаж о славянской слоговой письменности прозвучал по радио “Маяк”, а на семинаре я познакомился не только с В.Г. Родионовым, но и с археологом из Украины Ю.А. Шиловым. «Там Чудинов впервые поведал российской публике о своих достижениях в успешном, с его слов, чтении надписей на древних славянских памятниках и о готовящейся к печати его монографии под “научной” редакцией знаменитого московского ученого прохвоста Рыжкова Леонида Николаевича, “крестного отца” и руководителя Академии нового мышления”» (РОД, с. 104). Тут тоже все верно, но только на слове “прохвост” я споткнулся — такой лексики в научных рецензиях не бывает. Тем более – «знаменитого прохвоста». Дальше — больше: Л.Н. Рыжков вовсе не был руководителем данной академии, а лишь ее ученым секретарем. Что такое “крестный отец” общественной организации, занимавшейся посредническими услугами по реализации смелых инженерных и научных проектов, я не понял; но знаю, что “крестный отец” бывает у мафии. Судя по тому, что Академия нового мышления едва сводила концы с концами и не только не шиковала, но и часто помогала неимущим изобретателям, ее деятельность была крайне далека от мафиозной. Более всего меня озадачило другое: тот самый “ученый прохвост” был с одной стороны, научным редактором первой публикации Г.С. Гриневича в “Русской мысли” и его монографии, а с другой стороны, опубликовал свою статью именно у В.Г. Родионова в “Русской мысли” (РЫ1). Тогда, видимо, он еще не был ни “знаменитым ученым прохвостом”, ни “крестным отцом” Академии нового мышления. Значит, у В.Г. Родионова за неполные четыре года произошел какой-то непонятный сдвиг в оценке этого человека.

    Продолжу цитирование, тем более что дальше обо мне идет интересное суждение. «Из полуторачасового доклада рассказчика (есть звуковая запись выступления) стало ясно следующее. Чудинов знает все публикации Гриневича Г.С., называет его пионером, — заметьте, — в области попыток чтения древних письмен и делает вывод о том, что у “любителя-самоучки” Гриневича Г.С. нет, якобы, почти ни одной правильной дешифровки (озвучивания) в опубликованных работах, а вот у него — академика, профессора философии Чудинова, все правильно и “строго научно » (там же, с. 104). Что ж, и это в первом приближении верно, разве что В.Г. Родионов неверно понял мое утверждение насчет отсутствия у Г.С. Гриневича правильно прочитанных надписей, приняв его за утверждение о неверно озвученных слоговых знаках — там, действительно, есть верно определенные звуковые значения, но их меньшинство. А что касается пионерских попыток Г.С. Гриневича, то тут я выразился более точно: он был пионером в области слогового чтения, насколько я тогда знал. На самом деле я ему польстил, поскольку осенью 1994 года смог найти работу Н.А. Константинова (КОН, который и был первым, кто читал “приднепровские знаки” слоговым способом. А результат, что у одного, что у другого неприемлем, но если у Н.А. Константинова неверно прочитаны все слова целиком, то у Г.С. Гриневича часть надписей иногда прочитана верно. Мою работу в “Вопросах языкознания” отказались публиковать при наличии около 10% не неверных, а “сомнительных” надписей, то есть надписей неоднозначного чтения. Но подтекст критического выступления против меня В.Г. Родионова мне показался странным: оказывается, знать все публикации Г.С. Гриневича плохо! Я бы как раз не отказался, если бы тот же В.Г. Родионов знал все мои публикации хотя бы по теме славянской письменности, благо к этому моменту их было немного.

    «Уже тогда мне стало ясно, что на московском научном небосклоне взошла очень “яркая звезда” жулика-авантюриста от философской и иной “науки”. Чудинов широко пользуется плодами своего предшественника (“Сводная таблица знаков праславянской письменности” Гриневича Г.С., 1991 год) и одновременно бессовестно порочит уже наработанное, проверенное Гриневичем, а себя выдает за истинного открывателя нового направления в славистике — славянской слоговой (докириллической) письменности и достигшего в чтении этого письма солидных, “строго научных” результатов» (там же, с. 104). Я читал и не верил своим глазам: у нас с В.Г. Родионовым были вполне нормальные отношения; не думаю, что он прикидывался заинтересованным лицом, когда предложил мне страницы своего журнала, что совпадало и с моими желаниями. Всегда интересно послушать, что говорят иные люди о слоговой письменности, и именно это побудило В.Г. Родионова заказать мне статьи. Любопытно, что вместо обсуждения четырех моих статей, отданных ему лично в руки, В.Г. Родионов предпочел сослаться на мое публичное выступление годовой давности, где обсуждение Г.С. Гриневича шло мельком, между делом, тогда как в моих статьях подробно рассматривалась каждая дешифровка Г.С. Гриневича. Полагаю, это был специально обдуманный шаг: ссылаться на общее устное выступление, где в дешифрованных с магнитофонное ленты записях что-то могло быть искажено, а не на специально написанные статьи, по которым возразить было нечего. Более того, во второй статье (ЧУ2) я как раз показываю свою методику дешифровки и свой силлабарий, так что если бы Родионов опубликовал ее, любому читателю стало бы ясно, что я не только не “пользуюсь плодами своего предшественника широко”, но не пользуюсь ими вообще, поскольку считаю их неверными. Жульничеством как раз было не публиковать статьи, а ссылаться на устное выступление, из которого тоже не было приведено ни одной точной цитаты. Так что если и имело место жульничество, то не с моей стороны. Что же касается авантюризма, то есть некого рискованного дела, которое в случае успеха может принести удачу, но чаще всего приносит один ущерб, то это обвинение мне тем более не понятно. В чем проявляется мой авантюризм? В том, что вместо негодной методики дешифровки я предлагаю верную, не читаю неславянские тексты и не выдаю “на гора” анекдотических чтений вроде НЕЧРЬНЬИ? Не является ли научным авантюризмом прямо противоположный метод — вычитывание славянского звучания из неславянских текстов? Так что если выражаться языком академика Ю.С. Степанова, в первом слое данного абзаца приведенные обвинения выглядят беспочвенными, а во втором слое весьма уместны в адрес как В.Г. Родионова (первое из них) и Г.С. Гриневича (второе). Но существует еще третий слой: такие выражения в научных дискуссиях неуместны, и если В.Г. Родионов их применил к моей особе (единственный случай конкретного обвинения в адрес конкретного лица за весь период существования журнала), то его на это вынудили чрезвычайные обстоятельства. А обстоятельства были таковы (и этот вопрос ребром поставил перед собой, видимо, сам В.Г. Родионов): либо Г.С. Гриневич, либо я, Чудинов. Но в Г.С. Гриневича было вложено много средств, я же пока был “попридержан”, но при отсутствии острастки готов был печатать одну статью за другой. Поэтому надо было вначале решить, на кого из нас делать ставку. И Родионов, долго колеблясь (почему и разговор его со мной был не таким, какой обычно ведут, желая сделать собеседнику внезапный удар), ее сделал на Г.С. Гриневича. Но в таком случае меня следовало опорочить так, чтобы не только мне, но и всякому иному, покушавшемуся на “наследие Гриневича” (как если бы оно кому-то было нужно) неповадно было!

    «Уже тогда мне стало ясно, что эта “звезда” (с неукротимой энергией, достойной лучшего применения) способна, в угоду своим честолюбивым амбициям, извратить главное в открытии Гриневичем (1991) слоговой письменности — извратить и опорочить его “сводную таблицу”, то есть фонетические значения знакам слоговой письменности» (там же, с. 104). Это уже что-то новенькое! Оказывается, не Е.М. Эпштейн (ЭПШ) предположил слоговой характер письма и не сам Г.С. Гриневич (раздел “Две попытки”) писал о своих предшественниках (ГРМ); оказывается, по В.Г. Родионову, именно Г.С. Гриневич “открыл” слоговую письменность (у других народов она известна много столетий), и именно в 1991 году, а не в 1984, когда он давал интервью О. Плахотной (ПЛА). И, оказывается, очищение силлабария от неславянских чтений и пополнение его славянскими — это “извращение” и “опорочивание” “Сводной таблицы” Гриневича! Чьи “честолюбивые амбиции” в данном случае буквально выпирают наружу? Разумеется, как Г.С. Гриневича, на которого не пожелали сослаться (хотя он сам предложил свои таблицы любому желающему!), так и самого В.Г. Родионова, который поставил на службу Г.С. Гриневичу весь свой журнал, сотворив себе кумира, а после моих статей репутация кумира оказалась подмоченной. Отсюда — ярость издателя.

    А дальше — им опять излагается история наших отношений, где определенная часть представляет собой чистую правду, хотя другая часть — столь же чистый вымысел. «По этой причине я тогда же предложил Чудинову предоставить журналу “Русская мысль” его статьи по чтению им образцов слогового письма, но только с ясными ссылками на источник заимствования (“Сводную таблицу”) и с четким указанием того нового, что внес в эту таблицу Гриневича сам Чудинов, улучшив ее или обоснованно переработав» (там же, с. 104). Предложение было сделано не сразу; самая первая статья (на которую я обычно не ссылаюсь, поскольку там было много общих рассуждений и не столь много дешифровок) была принята с интересом, и чуть позже, когда стало ясно, что я читаю не по Гриневичу, она была задержана, а мне предложена новая, где я уже и стал критиковать Г.С. Гриневича по предложению самого Родионова (а он предложил мне выявить те положения у Гриневича, с которыми я не согласен). И лишь тогда, после второй статьи он предложил мне обосновать свой метод дешифровки. «Вместо этого я получил от Чудинова (с 15. 07. 1994 года) 4 статьи (находятся в архиве издательства Русского Физического Общества), в которых автор без зазрения совести продолжает убеждать всех (и меня, издателя, который организовал ее первую научную экспертизу лингвистами Москвы, Киева, Белграда!) в неоспоримых, якобы, достоинствах своей версии прочтения, озвучивания слоговых надписей наших предков-славян». (там же, с. 104). На самом деле все 4 статьи были переданы в разное время. Как видим, Родионов признает существование моей версии прочтения и озвучивания, но не согласен с ней, поскольку он сам организовал, как он признается, например, такие строки: «Раскодирование одного из древнейших языков на Земле осуществлено Г.С. Гриневичем на уровне, который не поддается критике. Удивляюсь и развожу руками. И восхищаюсь» (ПРИ, с. 87). А В.А. Чудинов сам имеет дерзость находить новые тексты и читать, уровень исследования Г.С. Гриневича считает ниже научной критики, удивляется разве что его некомпетентности, оттого разводит руками и уж никоим образом не восхищается. И к тому же, никто ему рецензий не “организовывал” (что за этим выражением кроется, мне понять трудно. Но допустимы как долгие уговоры, так и солидный гонорар). Наконец, Родионов не в состоянии понять преимуществ моей методики дешифровки, а также конкретных чтений надписей. В это трудно поверить, но если предположить, что Родионов сознательно не хочет показывать мои статьи, “задепонировав их” (но с одной стороны, я их не отдавал на депонирование, с другой стороны, мне не был выдан никакой документ, подтверждающий наличие депозита), то он так же сознательно не хочет видеть и моих преимуществ. А мои статьи были просто конфискованы. Это тоже одно из правил рыночной конкурентной борьбы: получить продукцию конкурента не для использования, а для того, чтобы понадежнее спрятать.

    «Видя то, что Чудинов жаждет именно лукавого варианта своих публикаций и именно в моем журнале, я принял решение опубликовать последнюю версию такого чудиновского “чуда” прочтения слогового письма с тем, чтобы наглядно показать всем, до какого маразма может дойти каждый, кто вслед за проф. Чудиновым будет заниматься подлогом, фальсификацией и дешевой саморекламой в ущерб качеству» (там же, с. 184). Странные вещи пишет Владимир Геннадиевич: будто я жаждал лукавого варианта моих публикаций. Нет, если я и жаждал, то самого обычного варианта публикаций. Удивительное дело, оказывается, В.Г. Родионов знает мои желания лучше меня самого! Оказывается, мое чтение надписи на стене Ипатьевского дома — это “подлог, фальсификация и дешевая самореклама, в ущерб качеству”. Что вместо чего я подложил? Что я фальсифицировал? В чем я себя рекламировал, да еще дешевым образом? На эти вопросы нет ответа, поскольку в данном случае я вижу всплеск эмоций. Но если у признанных ученых причиной всплеска негативных эмоций являлся сам факт дешифровки руницы, то у В.Г. Родионова — факт ее дешифровки не по Г.С. Гриневичу.

    Что ж, последуем за оскорбленным самолюбием В.Г. Родионова и постараемся понять, “до какого маразма может дойти каждый”, кто соберется читать славянское слоговое письмо. «Мой убедительный совет всем чтецам древних письмен: если вы беретесь за чтение (озвучивание) докириллического слогового славянского письма (открытого, бесспорно, Гриневичем), но при этом не хотите пользоваться фонетическими значениями знаков слогового письма ЕГО “Сводной таблицы”, — создавайте СВОИ Таблицы, но только обязательно указывайте, чем они, ваши, отличаются от ПРОТОТИПА, а что повторяют в нем. Это — единственный путь продвижения вперед, к правильному чтению письмен наших предков» (там же, с. 104). Мне это странно читать именно потому, что вторая моя статья (рис. 244) как раз и была посвящена отличию моих чтений от ПРОТОТИПА. Но именно она-то и не была опубликована. То есть мой “маразм” состоит в том, что данный совет я выполнил очень тщательно. Конечно, если один человек имеет право говорить публично в качестве издателя, а другого он такого права лишает, диалог не получается, и можно возводить любую напраслину. С другой стороны, весьма забавно видеть выделение слова “ЕГО” — как будто я читаю евангельский текст, и как будто ОН — это не меньше, чем Иисус Христос. Это как раз и есть по классификации Родионова “дешевая самореклама” его кумира. В таком случае, если ОН столь значим, то ЕГО действительно критиковать нельзя. Наконец, возникает законный вопрос: а кто такой В.Г. Родионов, чтобы раздавать советы “всем чтецам древних письмен” (ведь среди них есть и доктора наук, и профессора, и даже академики!)? Просто предприниматель, задумавший сделать коммерцию на большом интересе россиян к истории отечественной культуры. И то, что он сделал коммерческую ставку на Г.С. Гриневича, было связано с большим риском, который им просчитан не был. В результате финансовые вложения в публикацию тиражом 11 тысяч экземпляров книги Г.С. Гриневича не принесли ожидаемой отдачи, издатель прогорел, а Г.С. Гриневич не получил обещанного гонорара. Так что и в своем бизнесе, уже не говоря об эпиграфике, В.Г. Родионов не состоялся. Какое же он имеет моральное право поучать ученых, да еще в таких непарламентских выражениях? Вот это — действительно фальсификация, подмена реального исследования другого лица своим некомпетентным и оскорбительным мнением.

    «Я публикую ниже “чудиновский труд” (от 25.02.1995 года) в назидание всем нынешним и будущим читателям слогового письма как образец классического жульнического подхода, неизбежно приводящего к менее достоверному результату и искажению смысла прочитанного. Мотайте на ус, дорогие мои соплеменники! И семь футов вам под килем — в благородном деле поиска истоков утраченной нами культуры наших далеких пращуров» (там же, с. 105). Публикация одной из эпиграфических заметок не в качестве обычной публикации, а “в назидание” — это забавно, публикация под чужим именем — это уже нарушение авторских прав, которое в ряде стран наказывается в судебном порядке. А вот “менее достоверный результат” — это непонятно. У кого же “более достоверный”, если обнаружил данную надпись я и я же попытался ее прочитать? И чем я “исказил смысл”, если, по логике самого В.Г. Родионова, Г.С. Гриневич еще не читал данного текста, и я просто физически не мог исказить то, что еще не существовало, то есть чтения Гриневича? В чем же состояло мое “жульничество”, если в данном примере первопроходцем был я, а не Гриневич? Ведь если следовать родионовской логике и дальше, то любое последующее чтение Гриневича явилось бы “искажением” того, что прочитал я! И тогда, выходит, что именно он “жульнически” исказил мою мысль! Но до такого простого вывода он не додумался.

    Четвертая статья

    Словом, с логикой у Владимира Геннадиевича не все в порядке (а я ее преподавал в течение ряда лет). Но перейдем далее к изложению текста моей заметки: «Чудинов В.А. Эта надпись попалась мне на глаза случайно — в газете “память” №2, январь 1991 года, где на с. 7 была помещена обложка книги Роберта Вильтона “Последние дни Романовых” без места и года издания. Под четырьмя знаками стояло пояснение “каббалистическая надпись, найденная на стене в комнате, где были убиты Император Николай II и его семья”. С первого же взгляда мне стало ясно (откуда ?! — Ред.), что надпись выполнена славянским слоговым (!) письмом: за это говорил и ярко выраженный (!) первый знак, читаемый ВИ или ВЫ, и третий знак, напоминающий НЕ, и четвертый знак — зеркальный знак (?) А или Я. Поэтому, допустив, что второй, нетипичный (откуда это?) для слогового (!) письма знак представляет собой лигатуру из нескольких знаков, я решил предпринять попытку прочтения текста». Итак, попытаемся понять, что в данном случае является моим “маразмом”. Прежде всего, я сослался на источник — у Гриневича за редчайшим исключением таких ссылок на литературу не найти. Затем я даю общую характеристику надписи, выделяя некие узловые моменты — и опять-таки этот момент общего анализа надписи мы у Гриневича не находим. Мои высказывания сопровождаются репликами В.Г. Родионова, из которых я с удивлением узнаю, что он не знает весьма распространенного эпиграфического термина “зеркальный” — когда знак повернут не в ту стороны (так в детском письме, например, МОR МАМА, где R — зеркальная буква Я). Поскольку данная заметка была написана сразу же после статьи о моем чтении слоговых знаков, я, естественно, опирался на нее, и если Родионов ее не поместил, а опубликовал только заметку, то он просто фальсифицировал мои труды, убрав начало; это тоже является грубейшим нарушением авторского права, ибо любые купюры авторского текста издатель имеет право делать только с разрешения автора. В других странах это бы тоже явилось предметом судебного разбирательства. Так что все восклицательные и вопросительные знаки имеют причиной лишь подлог со стороны Родионова, который из, по меньшей мере, 66 страниц текста моих статей опубликовал лишь 2, то есть примерно 3%, тогда как 97% было выброшено. Тем самым Родионов просто проиллюстрировал свой издательский произвол. Итак, мой “маразм” состоял в том, что я придерживался обычного эпиграфического порядка изложения материала. Кстати, я специально написал, что я не “читаю” текст, и лишь “предпринимаю попытку прочтения”, поскольку полагаю, что будут еще попытки, и не только с моей стороны. .

    Два варианта чтения надписи из Ипатьевского дома
    Рис. 3. Два варианта чтения надписи из Ипатьевского дома

    «Общий вид надписи не оставляет сомнения в том, что она была нацарапана в величайшей спешке: линия строки не выдержана, прямые диагонали I, III и IV знаков выглядят искривленными, первый знак непропорционально мал. Именно небрежность выполнения знаков, обусловленная этой спешкой, порождает трудности в ее интерпретации» (там же, с. 105). И опять могу заметить, что подобный общий анализ чужд Г.С. Гриневичу, у которого мы не найдем комментариев по поводу линии строки или размеров знаков. Мне и сейчас не стыдно за изложение материала этой заметки. «Ясно (откуда?), что первый знак — это ВИ/ВЫ, а последний — А/Я; наибольшие сомнения внушает второй знак, который можно разложить на три части. Последняя часть может быть выделена однозначно: от точки в самом низу знака до вертикального штриха. А первые две части можно выделить двояко: либо провести горизонтальной линией посередине, либо провести вертикальной линией ближе к началу. В первом случае выделяются знаки РА и БО, что заставляет интерпретировать третий значок как ГУ, во втором случае получаем НЕ, недописанный знак СУ, и интерпретацию оставшейся части как ЛИ — как на рисунке. В первом варианте чтения получается ВИРА БОГУ — НЕ Я, во втором — ВЫНЕСУ ЛИ ТО Я? Для первого варианта не очень характерным выглядит знак РА (округлый вместо угловатого) (откуда это?) и БО (несимметричный); знак КО/КУ с одним рогом сильно наклонен. Для второго варианта не полностью выписанным оказывается знак СУ, знак ЛИ несимметричен, а знак ТЕ/ТО, который должен был бы (откуда это?) выглядеть вертикальным с горизонтальным правым отростком (?) сильно наклонен. Так что оба варианта чтения имеют некоторые трудности» (там же, с. 105). И далее следует рисунок, рис. 3.

    «По содержанию первый вариант означает ДЕНЕЖНЫЙ ШТРАФ ЗА УБИЙСТВО БОГУ — НЕ Я и не совсем ясен читателю как из-за древнего понятия виры — денежного штрафа вместо кровной мести, так и по смыслу, ибо не понятно, почему автор надписи полагает, что кто-то из находящихся в доме Ипатьевых может служить штрафом за убийство, пусть и уплаченным богу. Иными словами, кто-то из членов царской семьи приносится в качестве платы богу за убийство (чье убийство), но не автор надписи. — Гораздо понятнее смысл второго текста, ВЫНЕСУ ЛИ ТО Я? Эту надпись можно понять, как последние горестные размышления российского монарха, осознавшего неизбежность скорой расправы над ним. Тогда понятна его поспешность: у него не было времени писать более пространный текст. Если принять это второй вариант за результат нашей дешифровки, то можно сказать, что мы получили запись большой исторической важности: последний русский Император шел на казнь, полностью осознавая готовящуюся над ним расправу; начертанные его рукой слова — это его последние предсмертные мысли. Необычайную важность эта запись имеет и для истории славянского слогового письма: она показывает, что русские государи им владели, использовали для тайнописи и донесли до ХХ века, ибо это самая последняя из известных мне надписей. Более подробное комментарии текста — дело историков» (там же, с. 105). Как видим, ничего “маразматического” в этой заметки нет, после ссылки на источник, общего комментария надписи, особенностей написания, особенностей чтения каждого знака в двух вариантах, интерпретации каждого из вариантов чтения исследование завершается общим историческим комментарием. Правда, имеется еще примечание главного редактора Родионова В.Г.: “Об использовании слоговой праславянской письменности в качестве тайнописи впервые было заявлено в работе Г.С. Гриневича “Тайнопись двакраты (Тайнопись князей Барятинских)” (журнал “Русская мысль”, № 1-6, 1994)”. Это примечание тоже забавно, ибо тайнопись может быть основана на любых знаках, которые в данное время не употребляются на территории данной страны. Если бы я собирался делать некий обзор по тайнописи, то непременно бы включил в эту сводку и Н.А. Константинова, и Н.В. Энговатова, и Г.С. Гриневича. Но в короткой заметке упоминание о том, кто и каких целях читал тайнопись, было излишним.

    На этом вмешательство В.Г. Родионова в мой текст закончилось, и следующая страничка представляла уже новый документ: “Экспертное заключение ОВИ РусФО по статье В.А. Чудинова “Слоговая надпись из Ипатьевского дома”. Оно гласило: «Экспертиза, проведенная сотрудниками Отдела всемирной истории РусФО показала, что 1. После разделения лигатуры на знаки, ее составляющие, “фраза” РА-БО (ГУ?) вычитывается практически полностью при использовании “Сводной таблицы знаков праславянской письменности”» (ГРЭ, с. 106). Тут весьма странно то, что “фразой” названа бессмыслица РАБОГУ, которой у меня нет. А в “Сводной таблице” (ГРС, с. 25, рис. 14, лист 2) в клеточке ГУ нет никакого знака. Как это можно “практически полностью” вычитать три знака из имеющихся двух, совершенно непонятно. К тому же и сами “эксперты” пометили силлабограф ГУ вопросительным знаком, ибо его “вычитать” из сводки Гриневича нет никакой возможности. «2. Выделение из состава “лигатурной фразы” слога РА и отнесение его к слогу ВИ недопустимо, поскольку содержание лигатуры не подлежит расчленению» (там же, с. 106). Это утверждение тоже весьма странно, ибо лигатура показывает умение автора надписи соединять знаки в единое целое, но вовсе не всегда совпадает с целым словом. Так, в надписи Эль-Недима Г.С. Гриневич прочитал лигатуру как БРАТАНЕ, добавив к ней предшествующий знак, и получил слово ПОБРАТАНЕ, которое состояло из отдельного знака + лигатура. Или то, что позволено Гриневичу, не позволено Чудинову? То есть существует двойная шкала оценки? «3. Фонетические значения 4-го и 6-го знаков являются произвольными и совершенно необоснованными» (там же). Иными словами, значения ГУ и Я Гриневичу не знакомы; но как же тогда быть не только с “экспертным заключением”, но и с филиппикой Родионова, которые обвиняли меня в том, что я все заимствовал у Гриневича? Значит, что-то не заимствовал? Но это я обосновал в статьях, которые якобы хранятся на депозите у самих “экспертов” — как же это они не удосужились посмотреть? Стало быть, никакого депозита нет, это уловка Родионова? Либо он есть, но туда члены экспертного совета не допущены? Смешно, но получается все точно так же, как в академической науке: везде, где я соглашаюсь с принятыми условностями, я правдив, но не оригинален. Там же, где я предлагаю свои решения, там я оригинален, но “произволен и совершенно необоснован”. «По указанным выше причинам, чтение и перевод Ипатьевской надписи в изложении Чудинова (первый вариант) следует признать недействительным. По тем же причинам (с учетом совершенно необоснованного, иного расчленения лигатуры) чтение и перевод надписи Чудиновым во втором варианте также следует признать недействительным. 4. Экспертная комиссия считает недопустимым, что, используя фонетические значения знаков > — ВЫ. ВИ, И — РА, U — БО , — НЕ и др., затвержденные в упомянутой выше “Таблице” Г.С. Гриневича, автор статьи В.А. Чудинов не дает ссылку на источник заимствования» (там же, с. 106). Эпиграфика — это не юриспруденция, где можно объявить потерянный документ недействительным. В эпиграфике можно согласиться с чтением, можно нет, но никакие юридические формулировки здесь неуместны. Именно поэтому нельзя “затвердить” значения знаков и отдать их в монопольное право собственности кому бы то ни было. Значение знаков — не монополия исследователя, а некая объективная условность, существовавшая в определенный исторический период; это значение разделял большой коллектив коммуникантов, как авторов надписей, так и их читателей, которые и были собственниками данной системы кодирования. А любой исследователь может приблизиться к ее раскрытию в зависимости от своего таланта и слабо, и сильно. Но никакого права собственности на чужое изобретение данного вида письменности и чужой для него корпус надписей он не имеет.

    На этом экспертное заключение заканчивается. Выглядит оно странным: нет ни обозначения места, ни состава экспертов, в особенности их ученых степеней и званий. Судя по тому, что из 4 пунктов заключения первый и четвертый практически совпадают, а также по тому, что они не знают практику разложения лигатур даже у своего кумира и, кроме того, приписывают ему какие-то странные для эпиграфики привилегии, среди членов этого “ученого совета” нет ни одного эпиграфиста. Да и само название Отдела Всемирной истории Русского Физического общества звучит как-то диковато, вроде как Отдела Общей Физики Русского Общества любителей истории.

    Затем приводится священнодействие ЕГО, помеченное такой ремаркой: «Редакция журнала “Русская мысль” обратилась к Г.С. Гриневичу с просьбой высказать свое отношение к Ипатьевской надписи. Г.С. Гриневич нам ответил» (там же, с. 106). Прямо-таки как интервью у товарища Сталина. «Ипатьевская надпись, действительно, исполнена слоговыми знаками праславянской письменности» (там же, с. 106). Простите, а где же выходные данные источника, где общий анализ надписи, где выявление ее особенностей? Ведь ОН, корифей, должен быть на голову выше “жулика-авантюриста”, чтобы было, что воровать. Но ничего этого нет. “Корифей” в научном плане гол. «Первый, третий, и четвертый знаки надписи, в соответствии со “Сводной таблицей знаков праславянской письменности” имеют фонетические значения ВЫ,ВИ; НЕ и ТИ» (там же, с. 106). Ошибается, господин оракул! На рис. 9 (ГРС, с. 17), представляющим такую же сводную таблицу, но по восточнославянским надписям, значения шестого знака в виде чуть искривленной диагонали нет! А то, что Гриневич добыл из письменности дравидов или иных неславянских народов воистину произвольно и не имеет никакого отношения к надписи русского монарха. Так что чтение ТИ совершенно фантастично. «Второй знак надписи — лигатура, которая, вернее всего, составлена из двух знаков И и U. При этом первый из этих знаков в графическом отношении достаточно близок к знаку праславянской письменности с фонетическим значением РА, а второй, с некоторой долей условности, — к знаку праславянской письменности с фонетическим значением БИ, БЫ». И опять ОН ошибается! Значение БИ, БЫ имеет не значок U, а такой же формы перевернутый вверх ногами знак, чего Г.С. Гриневич не знает. Поэтому чтения БЫ этот знак не имеет, а должен, по Гриневичу, читаться БО. Кстати сказать, о том, что второй знак надписи — лигатура, я определил раньше, чем Г.С. Гриневич, и если для издателя В.Г. Родионова так важен прецедент, то почему нет ссылки на мое чтение? «С учетом сказанного чтение Ипатьевской надписи будет следующим: ВЫ РАБЫ НЕТИ, рис. 236. Поясню смысл прочитанного. В древнерусском языке имели место существительные “ести” и “неты” (“нети”) с полюсной семантикой. “Ести” — это мир “этот”, “нети” — “мир иной, загробный”. “Ести” и “нети” — это как “свет” и “тьма”; “добро” и “зло”; “Бог” и “Сатана” и т.д. В праславянском языке (праязыке) слово НЕТЫ (НЕТИ) означает буквально “тебя” (ТЫ) “нет” (НЕ)» (там же, с. 106). Как всегда, ссылка (в данном случае на Измаила Ивановича) предельно общая, не только без указания на страницу, но даже и на труд исследователя (будет еще ОРАКУЛ заниматься такой мелочевкой!).

    Странная получается картина, если даже признать верной дешифровку Г.С. Гриневича, не заметившего в силу незнания знака ГУ(ГЪ, ГО), передавшего БО как БЫ и Я как ТИ. Якобы русский император говорит либо членам своей семьи ВЫ — РАБЫ САТАНЫ, и тем самым упрекает самых близких своих людей, разделившими с ним кровавую расправу в качестве жертв, в непонятном в данной ситуации сатанизме, либо он обращается с обличением к своим палачам, которые читать руницу не умеют, и потому этот протест является кукишем в кармане. И в том, и в другом случае ситуация неправдоподобная. «В каком значении употребили в Ипатьевской надписи слово “нети” мы можем только гадать. Но одно совершенно ясно, что надпись исполнил человек (неясно только, жертва или палач), причастный к клану людей “посвященных”, поскольку ему была известна слоговая письменность наших далеких предков, от которой славяне отказались (или их заставили отказаться) еще в Х веке, но которая на протяжении всех последующих веков использовалась как тайнопись людьми определенного круга» (там же, с. 106). Зачем писать палачам обиду монарху тайным способом, когда через несколько минут он будет расстрелян, совершенно непонятно. Но Г.С. Гриневичу нравится напускать туману, чтобы о значении слова “оставалось только гадать”. Кстати, мое коренное отличие от Г.С. Гриневича состояло в том, что я, как было показано во второй части, вовсе не считаю, что руница вышла из явного употребления в Х веке и перешла в разряд тайнописи; она широко использовалась в Новгороде вплоть до XV века.

    Итак, вот качество чтения МЭТРА, МАЭСТРО, МАСТЕРА дешифровки: из 6 знаков прочитано 5, из них 2 неверно. Помимо отсутствия необходимых элементов анализа в начале статье (приведения выходных данных, описания общего вида и особенностей надписи) отсутствует и анализ ситуации с данной надписью (кто и для кого ее написал). Я неоднократно ссылался на чтения Г.С. Гриневича, он на мои — никогда. Если же вспомнить, что через некоторое время я дал, как надеюсь, окончательное чтение в виде ВЬ НЕБЕ БОГЪ — НЕ Я! то есть, обнаружилось 7 знаков (Чудинов 1998-8, с. 116). То есть, прочитанные мною в первом варианте 5 слогов ВИ (ВЬ), БО, ГЪ (ГУ), НЕ и Я вошли в окончательное чтение, добавились НЕ и БЕ. У Гриневича есть слог РА, БЫ и ТИ, которых нет в окончательной дешифровки, но отсутствуют НЕ, БЕ и ГЪ. В окончательный текст из 7 знаков из его дешифровки можно взять только ВЫ (ВЬ) и предпоследний НЕ. Тем самым я прочитал верно 5/7, а он 2/7 знаков, то есть его чтение в 2,5 раза хуже моего. Возникает вопрос, в какую сторону пошло бы заимствование, если бы оно имело место? Ответ очевиден: от меня к Гриневичу! Полагаю, что когда В.Г. Родионов разобрался с этим вопросом, он понял, что был неправ.

    Социальный опыт, приобретенный от публикации статьи

    Публикация моей маленькой заметки о надписи в Ипатьевском доме высветило ту закулисную сторону науки, о которой обычно люди, далекие о науки, имеют смутное представление. Итак, я получил весьма интересный опыт, отдав одну статью в “Вопросы языкознания”, печатный орган РАН, а 4 других — в журнал “Русская мысль”, печатный орган самопровозглашенного Русского физического общества, где собрались, мягко говоря, “любители древней русской словесности”. Профессионалы мне отказали, и на одну мою статью дали 4 рецензии, где две были “за”, две — “против” публикации. В “Русской мысли” меня опубликовали, дав на 4 статьи одну рецензию, в которую вкрапили мою статью за подписью рецензента и в которой обозвали меня “жуликом” за то, что я не ссылался на Гриневича, их кумира, но зато использовал знаки из своего силлабария, (то есть заимствовал их сам у себя), хотя часть знаков в наших силлабариях совпала (но так и должно было быть, все-таки меньшую часть знаков Г.С. Гриневич угадал). Академик Ю.С. Степанов, давший на мою статью положительную рецензию в «Вопросах языкознания», нашел в себе силы сдержать эмоции, издатель В.Г. Родионов, не имевший ученой степени и, возможно, даже высшего образования, свои эмоции не сдержал, и публично показал, что это такое. Дело не в том, что у любителей страсти кипят бурнее; просто признанные ученые умеют их обуздывать, у них хорошо развиты тормозные процессы. Напротив, как свидетельствует общая психология, инстинкты развиваются у личности быстрее, нежели тормоза, и уравновешенная личность образуется в результате длительного самовоспитания. Как раз такого самовоспитания и нет у любителей, как нет и таланта профессионалов; кроме того, они в упор не слышат своих оппонентов, не хотят их слышать, и для этого устраивают ловушки типа той, которую мне напоследок сделал Родионов, предложив сначала написать статью о методах моей собственной дешифровки и о моем собственном силлабарии, а потом, попросив нарочно очень небольшую заметку, чтобы я не мог сослаться на собственные результаты. Зато в таком случае меня можно было прилюдно обвинить в плагиате. Я-то не мог бы ответить, любой мой ответ Родионов бы не напечатал. На нынешнем жаргоне такое поведение принято называть “подставкой”, хотя на нормальном русском языке это называется подлостью. Я рассчитывал на другое, на то, что как Родионов, так и Гриневич обрадуются тому, что у их лидера появился последователь. Причем последователь не раболепный, не глядящий в глаза САМОМУ, а служащий идее древней русской культуры. Но из моего диалога с Г.С. Гриневичем получился монолог; ОН не хотел снисходить до объяснения с каким-то там ”профессором философии” (не уверен, что он сам являлся кандидатом геолого-минералогических наук). Академик, простив мне мои неточности, предложил мою статью опубликовать; дилетант, дав ухудшенный вариант чтения, ни словом не обмолвился о достоинства и недостатках моих попыток. Получается, что иметь дело с академиками проще, честнее и результативнее, чем с непризнанными наукой дилетантами, хотя бы где-то и ухватившими кусочек истины.

    Краткое послесловие

    До этого послесловия данная статья представляла собой фрагмент из монографии, написанной в конце 90-х годов; сейчас, когда страсти улеглись, можно кратко рассмотреть последующую судьбу всех участников конфликта.

    Первым сошел с дистанции Владимир Григорьевич Родионов. Насколько я понял, он не разбирался ни в физике, ни в лингвистике, а просто хотел заработать на новом журнале, дав ему патриотическое название «Русская мысль» и публикуя «непризнанных гениев». Сначала он хотел опубликовать непризнанных физиков, однако не имел понятия о маркетинге и о расчете возможного сбыта. Физические журналы расходятся с большим трудом, читать формулы умеют очень немногие, а желание вникать в суть подынтегральных выражений существует у еще меньшего круга читателей. Поэтому, как правило, их тиражи составляют всего сотни экземпляров, а редакции сидят на дотации государства. Тем не менее, после отмены цензуры в начале 90-х годов можно было продержаться пару-тройку лет. Потом он познакомился с Гриневичем, которого решил опубликовать для пробы, и коммерческий успех первого номера превзошел все ожидания. Если бы Гриневич продолжал работать в том же духе, то есть, хотя бы в одном журнале из трех публиковал нечто интересное и свежее, возможно, что журнал продержался бы дольше. Но, не просчитав ёмкости рынка и дав тираж монографии Гриневича в 11 тысяч экземпляров, Родионов полностью исчерпал свои финансовые возможности, а новые журналы ему приносили сплошные убытки. Ненадолго он полностью сменил тематику журнала на монархическую, ибо его приняли в дворянство и сделали журнал Печатным Органом Его Императорского Величества, однако денег не дали. Такая тематика оказалась еще менее востребованной, и журнал умер.

    С Гриневичем Родионов расстался, оставшись весьма недовольным. Этот эпиграфист не только не умел фонтанировать, но даже не смог выполнять самую простую рутинную работу. Его монография не содержала ни одной новой дешифровки надписей на предметах, найденных на Руси, по сравнению с журнальной статьей! Там были краткие обзоры, примерно на уровне последнего класса школы; там были попытки дешифровки экзотических надписей, вроде надписей индийских дравидов; там были попытки оправдать нелепые звучания прочитанных прежде текстов; однако всё это – просто расширенный комментарий к статье, а не новая и более масштабная работа дешифровщика. Вторая монография, опубликованная через 6 лет после первой, уже после расставания – раза в три тоньше первой и опять посвящена экзотическим дешифровкам. Так что Родионов понял, что понадеялся на некого барина, который работал только в охотку и микродозами. Он ошибся в выборе своего хозяина и кумира, за которого был готов перегрызть глотку каждому. Взамен он получил одни убытки. Краем уха я слушал, что Его Благородие Господин Родионов опять организовал какое-то издательство, однако, зная его неумение сдерживать эмоции и нерасчетливость в коммерции, не думаю, что это издательство не постигнет та же участь, что и «Общественную пользу», которое оказалось общественно бесполезным. Его Благородие погорел на Нём – на Кумире. И на Его Императорском Величестве. Но не творить себе кумиров он, видимо, не способен.

    С моей точки зрения, почти сошел с дистанции и Гриневич – каждая его новая книжка оказывалась слабее предыдущей. По мере того, как я уточнял состав руницы, количество правильно определенных Гриневичем знаков в ней составляло всё меньший процент, так что сейчас я полагаю, что он определил правильно не более 1/3 слоговых знаков этой письменности. Падают и тиражи его книг: второй том «Праславянской письменности» (ГР2) (1999) имел уже 3 тысячи экземпляров (против 11 тысяч первого тома), «Начала генной лингвистики» (ГРН) (2001) – всего 1 тысячу экземпляров. За последнее десятилетие ХХ века книжки стали издаваться яркими и красочными; тогда как у Гриневича их оформление осталось очень скромным, и к тому же его книжки издаются в бумажном переплете. За последние 15 лет его престиж не только не поднялся, но, скорее, стремительно приближается к нулевой отметке – об этом исследователе потихоньку начинают забывать. Похоже, что он высказал всё, что мог.

    Но и он расстался с Родионовым с чувством глубокого неудовлетворения: тот не смог выплатить ему обещанный авторский гонорар. Иными словами, Родионов повел себя как жулик не только против меня, в котором он видел конкурента своему Кумиру, но и против Самого Кумира. Теперь мне стало понятно, почему слово «жулик» постоянно вертелось у него на языке. Он всех мерил на свой аршин.

    Разбежался и «Экспертный совет» при «Русской мысли». Я так и не знал, кто в него входил, но в 1999 году на одну из моих лекций по рунице в Политехническом музее пришла целая группа людей, которая весьма внимательно мня слушала, а после лекции предложила помириться с Гриневичем. Меня это удивило: я-то с Гриневичем не ссорился! Нас пытался поссорить Родионов. Мне предлагали признать какие-то ошибки, и когда я удивленно поинтересовался, какие же именно, ходоки стушевались – они просто не знали, в чем я виноват. Мне пришло в голову, что это был как раз тот «экспертный совет», который остался без хозяина и хотел было приклонить голову ко мне. Но по части дипломатии у них вышла осечка, они не нашли нужных слов. Да я бы их и не взял – не потому, что они в том конфликте выступили против меня, а потому, что показали себя плохими экспертами, не усмотревшими элементарных просчетов Гриневича. Родионов был преданным сторожевым псом, но полным невеждой; данные люди уже в определенном смысле предали Гриневича, стало быть, на них надеяться было нельзя; но и они выступали всего лишь как дилетанты. Это – скорее обуза, чем помощники.

    «Прохвост» Леонид Николаевич Рыжков издал весьма интересную книжку (РЫ2), которая, однако, не попала в ту узкую полосу времени наибольшего благоприятствования, которая существовала с 1991 по 1993 год, когда Гриневич мог составить себе имя всего на основе одной небольшой статьи. Поэтому широкого и заслуженного резонанса она, увы, не получила. Теперь для достижения того же эффекта требовалась не просто книга, а серия книг, а Рыжков, будучи в преклонном возрасте, вступил в полосу болезней.

    Ну, а что же «жулик Чудинов»? Несправедливая хула со стороны Родионова имела все-таки обратную сторону, весьма полезную для меня: она показала, что мне нужно как можно скорее размежеваться с Гриневичем, что я и сделал, написав монографию о собственном составлении силлабария (ЧУС). Правда, со времени того конфликта прошло уже 5 лет. Но зато я был доволен, что теперь уже никакой новый Родионов не упрекнет меня в том, что я что-то заимствовал у Гриневича. Всю цепь дешифровок я выстроил и логически, и графически последовательно, на совершенно ином материале, неизвестном Гриневичу. Показал также различные реликты существования слогового письма в современности. Иными словами, сделал всю ту необходимую работу, которую должен был сделать Гриневич, но по каким-то причинам не сделал. По моим, впрочем, весьма поверхностным прикидкам, его сгубила неумеренная лесть его ближайшего окружения, того самого «экспертного совета», который пел ему осанну и целовал руки, пока он был в фаворе, но который тут же сбежал с тонущего корабля в поисках нового хозяина. В результате он заболел звездной болезнью «первопроходца» и «гения русской эпиграфики», которая не позволила ему трезво взглянуть на собственные просчеты.

    К настоящему времени я перегнал Гриневича не только по числу опознанных знаков руницы (примерно в три раза), но успел начать читать несимметричные узоры, складки на одежде и прочие неявные знаки; открыл протокириллицу, дешифровал письмо этрусков, заложил основы микроэпиграфики. Я издал больше книг, чем Гриневич, и каждая моя книга оказалась раза в 2-3 толще его книг. А надписей я прочитал примерно в 100 раз больше него, их количество исчисляется тысячами. Мои книги пользуются устойчивым и всё возрастающим спросом читателей, меня с каждым годом приглашают на всё большее число конференций и совещаний по вопросам культуры, в том числе и международные. И, разумеется, венцом моих научных достижений стало мое приглашение в Научный совет по истории мировой культуры при Президиуме РАН на должность Председателя комиссии по культуре Древней и Средневековой Руси. Как видим, жизнь всё расставила по своим местам.

    Заключение. Поражаешься точности выражения народной мудрости, заключенной в пословице: гром гремит не из тучи, а из навозной кучи.

    Литература

    1. ГРМ: Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровок. Том 1. М., “Общественная польза”, 328 с.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову