Сравнительное языкознание. Понимание науки и метода

Чудинов Валерий Алексеевич


Мне нередко указывают на то, что я незнаком с лингвистической компаративистикой – сравнительно историческим языкознанием, хотя я часто опираюсь на этот раздел лингвистики в своих исследованиях. Полагаю, что пора внести ясность в этом отношении.

Оглавление:
  • Определение научной дисциплины.
  • Определения из Википедии.
  • Границы применимости сравнительного метода.
  • Почему гипотеза описывает дивергенцию языков?
  • Диахроническая фонология.
  • Субъект языковых изменений.
  • Другие уровни языка.
  • Верификация диахронической фонологии.
  • Понятие эпиграфики.
  • Что привносит в эпиграфику иная профессия.
  • Научный статус эпиграфики.
  • Обсуждение.
  • Заключение.
  • Литература.
  • Комментарии
  • Определение научной дисциплины.

    Любое определение науки входит в задачу не самой частной науки, а методологии и философии науки. Поэтому часто то, что кажется безупречным специалисту в частной науке, оказывается некорректным с точки зрения методологии науки. Попробуем разобраться сначала с определениями.

    Замечу, что меня интересуют именно определения, а не подробное рассмотрение дисциплины. Ибо определение – это, так сказать, визитная карточка, по которой, как по одёжке, встречают. Начнём с определения из Википедии.

    Определения из Википедии.

    «Сравнительно-историческое языкознание (лингвисти́ческая компаративи́стика) — область лингвистики, посвящённая прежде всего родству языков, которое понимается историко-генетически (как факт происхождения от общего праязыка). Сравнительно-историческое языкознание занимается установлением степени родства между языками (построением генеалогической классификации языков), реконструкцией праязыков, исследованием диахронических процессов в истории языков, их групп и семей, этимологией слов».

    Сразу замечу, что вынесение в название метода (в данном случае метод – сравнение) – не лучшее определение науки, хотя такие определения бывают для разделов наук, например, «математический анализ» или «аналитическая химия». Однако когда речь заходит о парных методах (анализ-синтез) любой потребитель этого термина всегда готов услышать название другой отрасли, связанной с противоположным подходом, например, «математический синтез» или «синтетическая химия». Первого названия вообще нет, второе вызывает впечатление некого жаргонного слова для обозначения «химии органического синтеза». Так что название по методу предполагает, что метод уже появился, а результаты еще отсутствуют. А если они существуют, то и называть следует результаты, а не метод.

    Почему плохо называть науку по методу? Давно замечено, что если появляется новый метод, то вскоре появится и новая наука. Так, с появлением микроскопа возникла микробиология, позже – физика микромира. А с открытием Вильгельмом Конрадом Рёнтгеном икс-лучей появилась, например, наука «рентгенология». Казалось бы, судя по названию, она изучает любое применение рентгеновских лучей. Но это не так. Как определяет ее Википедия, «Рентгеноло́гия — раздел радиологии, изучающий методы диагностики различных заболеваний с помощью рентгеновских лучей (рентгенодиагностика) и методы лечения заболеваний с помощью рентгеновских лучей (рентгенотерапия), а также воздействие на организм человека рентгеновского излучения, возникающие вследствие этого заболевания и патологические состояния, их лечение и профилактику».

    Однако позже появилась другая наука, «рентгеноструктурный анализ»: «(рентгенодифракционный анализ) — один из дифракционных методов исследования структуры вещества. В основе данного метода лежит явление дифракции рентгеновских лучей на трехмерной кристаллической решётке», который применяется в физике твёрдого тела, а также «Рентгеновская астрономия — раздел астрономии, исследующий космические объекты по их рентгеновскому излучению. Под рентгеновским излучением обычно понимают электромагнитные волны в диапазоне энергии от 0,1 до 100 кэВ (от 100 до 0,1 Å). Энергия рентгеновских фотонов гораздо больше, нежели оптических, поэтому в рентгеновском диапазоне излучает вещество, нагретое до чрезвычайно высоких температур. Источниками рентгеновского излучения являются чёрные дыры, нейтронные звезды, квазары и другие экзотические объекты, представляющие большой интерес для астрофизики. Основным инструментом исследования является рентгеновский телескоп». Эти два раздела физики никоим образом не входят в рентгенологию.

    Понятие «историческое языкознание» намного точнее характеризует науку о родстве языков. Но еще точнее такую науку было бы назвать «генеалогическим языкознанием» или «генеалогической лингвистикой», независимо от метода, которым она работает. Во всяком случае, поскольку я тоже работаю в рамках этой дисциплины, сравнивая письменности разных народов, я резервирую этот термин за собой.

    Сравнивать в рамках языка можно звуки, морфемы, слова, фразы, способы словообразования, грамматику и синтаксис. Однако чаще всего под сравнительно-историческим языкознанием понимают сопоставление звуков. Наука о конкретных звуках языка называется «фонетика», наука о парадигмах звукоизменения в слове – «фонология», следовательно, под сравнительно-историческим языкознанием понимают историческую фонологию. Или, переведя термин «исторический» на аналогичный термин лингвистики – «диахроническую фонологию». Вот – точное название данной науки, принятое самими лингвистами.

    Границы применимости сравнительного метода.

    Само по себе сравнение – это выявление тождества и различия. Но из определения следует, что данная область лингвистики посвящена, прежде всего, родству языков, но не выявлению их различий, иначе говоря, сравнение оказывается половинчатым. Другая половина, а именно выявление различий, в определение данной науки не входит, а жаль! Далее, изменения языка понимается только как результат разделения единого праязыка на различные более поздние языки, но не как результат влияния одного языка на другой, то есть, неявно полагается, что языки развиваются совершенно изолированно друг от друга, так сказать, в «свободном падении», в «социальном вакууме». Назовём это «презумпцией языковой независимости». Иначе говоря, «языки развивались без воздействия друг на друга».

    Понятно, что это идеализация, без которой наука существовать не может. Правда, в последнее время изучается и воздействие языков друг на друга. Так, лексикология очень давно констатировала, что часть лексического фонда любого языка составляют заимствования, а также кальки чужих слов. Но чем ниже языковой уровень, тем слабее такого рода воздействия.  

    Представим себе, что мы сравниваем два слова, латинское paterи немецкое слово Vaterс одинаковым смыслом «отец». Мы скажем, что все звуки кроме первого у них совпадают и что, видимо, эти два языка являются родственниками. А вот русское слово «отец» имеет совпадающим только середину, «те». А три звука – иные. Следовательно, видимо, этот язык отстоит намного дальше от латинского и немецкого, и если он родственник, то дальний. Но в любом случае, предположение о близости латинского и немецкого слов можно объяснить трояко: либо латинский язык был предком немецкого, либо наоборот, наконец, либо у этих двух языков был общий предок. Понятно, что каждая из трёх возможностей образует ГИПОТЕЗУ. Для проверки и подтверждения каждой из них мы должны были бы найти либо 1) тексты латинского языка, которые позже через определенное время приближались к немецким текстам, либо 2) наоборот, немецкие тексты становились латинскими, либо 3) имелись тексты языка-предка, из которого появились латинский и немецкий тексты. Только в случае нахождения таких древних текстах любая из гипотез становилась бы теорией.

    И вот тут выясняются поразительные вещи: один из наиболее ранних образцов латинских надписей является отрывок сакральной надписи на обломке Черного камня (Lapisniger), найденном в 1899 году при раскопках римского форума, относящаяся примерно к 500 году до н.э. Что касается германских надписей, то одной из наиболее ранних рунических надписей считается надпись на костяном гребне, сохранившемся в болоте на датском острове Фюн. Надпись переводится как harja (имя или эпитет) и датируется 2-й половиной II века. До недавнего времени полагалось, что руническое письмо появилось в III веке, однако последние находки указывают на то, что руны использовались ещё в I веке н. э. Иначе говоря, нет примеров для подтверждения ни первой, ни второй гипотез, поскольку надписи, как на латыни, так и на датском или общегерманском языке слишком поздние.

    Что ж касается третьей гипотезы, то «Языки индоевропейской семьи происходят от единого праиндоевропейского языка, носители которого жили, вероятно, порядка 5—6 тыс. лет назад. Существует несколько гипотез о месте зарождения праиндоевропейского языка (в частности, называют такие регионы, как Восточная Европа, Передняя Азия, степные территории на стыке Европы и Азии). С большой вероятностью археологической культурой древних индоевропейцев (или одной из их ветвей) можно считать так называемую «ямную культуру», носители которой в III тыс. до н. э. обитали на востоке современной Украины и юге России. В свою очередь, праиндоевропейский язык, согласно гипотезе Х. Педерсена, развитой В. М. Илличем-Свитычем и С. А. Старостиным, входит в ностратическую макросемью языков, среди которой особо сближается с картвельскими языками, имеющими, подобно ему, аблаут» (Википедия).

    Итак, существование ностратического языка является гипотезой. А существование праиндоевропейского? Так же Википедия утверждает: «Праиндоевропе́йский язы́к — гипотетический предок языков индоевропейской семьи. Согласно ностратической теории, праиндоевропейский язык является потомком ностратического праязыка». Так что существование праиндоевропейского языка, даже согласно академической науке, это ГИПОТЕЗА, относящаяся, как минимум к III тыс. до н. э.

    Но почему же гипотеза? Достаточно показать тексты этого праязыка, как гипотеза, получив эмпирическое доказательство, тотчас станет ТЕОРИЕЙ. Однако когда я сформировал запрос для поисковика «Древнейшие индоевропейские надписи», выяснилось, что Википедия на эту тему молчит, а предположения А.Г. Кифишина или Игоря Рассохи, мне достаточно хорошо известные, не приняты современной академической наукой. Поэтому приходится только согласиться с такой датой: «Древнейший индоевропейский письменный язык — хеттский. Древнейший письменный памятник — так называемый «текст царя Аниты» (Anittaš [s] — окончание Nomsg.). Это памятник XVIII века до н. э., который дошёл до нас в нескольких копиях более позднего времени» (http://sigieja.narod.ru/lection15.htm).

    Итак, до предполагаемой даты существования индоевропейского языка, III тыс. до н. э., древнейшая надпись не дотягивает более 12 веков. Почему более? 

    Да потому, что «текст царя Аниты» XVIII века до н. э. дошел до нас только в нескольких копиях более позднего времени». Так что прямых надписей даже на 12 веков более позднего времени в руках учёных нет. Имеются только более молодые копии.

    Почему гипотеза описывает дивергенцию языков?

    Википедия поясняет: «Диверге́нция (от средневекового лат. divergo — отклоняюсь; англ. divergence, divergentevolution) (в лингвистике) — процесс языковых изменений, вызывающий обособление вариантов одной языковой единицы и превращение этих вариантов в самостоятельные единицы, или появление новых вариантов у уже существующей языковой единицы. Применительно к языковым образованиям термин дивергенция обозначает историческое расхождение двух и более родственных языков, диалектов или вариантов литературных норм одного языка. Процесс дивергенции противопоставляется, тесно связанному с ним, процессу языковой конвергенции».

    Прекрасно; но как определить, на каком участке языкового развития наблюдается дивергенция, а когда – конвергенция? Опять поясняет Википедия: «Понятие дивергенции, при которой возникают новые языковые единицы, в теории диахронической фонологии разработали Е. Д. Поливанов (1928) и Р. О. Якобсон — в других терминах (1930). Фонологической дивергенцией в данном случае является процесс фонологизации вариантов фонемы в результате устранения позиционных условий их варьирования (например, развитие фонематической категории твёрдости-мягкости согласных после падения редуцированных в русском и других славянских языках). Аллофоническая (субфонемная) дивергенция представляет собой позиционное изменение звуков, аллофоническое расхождение в пределах одной фонемы. Понятие дивергенции можно отнести и к другим уровням языка. Диахронический процесс дивергенции является одной из причин формирования разнообразия в языковой системе».

    Итак, гипотеза схождения языков к единому предку основана на ТЕОРИИ, а именно «теории диахронической фонологии». Но, как мы видели выше, эта теория справедлива для германских языков на протяжении 19 веков, для латыни – 25 веков, для хеттского языка – 38 веков. За этими пределами письменного подтверждения она остаётся гипотезой; хотя и интересной, и привлекательной, но ГИПОТЕЗОЙ.

    Диахроническая фонология.

    Перейдём теперь к ядру сравнительно-исторического языкознания, диахронической фонологии. «В научной литературе не раз отмечалось, что в любом языке количество используемых дифференциальных признаков намного больше, чем фактически требуется для различения данного коли­чества фонем. (Например, 6 признаков достаточны для различения 64 единиц, а 12 универсальных признаков, на которых строится бинарная классификация Р. Якобсона и его последователей, дают и вовсе громадное число теоретически возможных фонем — 4096).

    Вместе с тем стоит заметить, что и сами фонемы в составе более крупных единиц ведут себя «неэкономно». В синтагматическом плане это проявляется в том, что законы сочетаемости фонем разрешают в любом языке сравнительно малую часть теоретически возможных комбинаций. В парадигматическом же плане неэкономность фоно­логической системы следует уже из того факта, что одни фоноло­гические оппозиции используются для различения слов часто, дру­гие — реже, третьи — совсем редко. Причем эти последние могут практически вообще не участвовать в коммуникативном процессе, ибо различаемые ими слова сплошь и рядом относятся к разным семантическим сферам... И если для того, чтобы установить наличие в языке пары фонем, считается необходимым и достаточным обна­ружить хотя бы одну пару различаемых ими слов, то естественно задаться вопросом: а не является ли само наличие или отсутствие таких слов случайностью? И не следует ли в описании фонем исходить не из минимальных пар, а из общих, системообразующих представлений, не следует ли считать фонему производной от всей фонологической системы языка?

    Вся эта проблематика не только стимулирует теоретические дискуссии, но и направляет усилия лингвистов на практические цели — с тем чтобы обобщить частные закономерности фонемной дистрибуции (Пражский лингвистический кружок 1967: 76—77; Гли-сон 1959: 330—334; Гринберг 1964 и др.), сравнить и измерить смыслоразличительную силу фонем.

    Вообще ключевым понятием для исторической (диахронической) и динамической фонологии становится функциональ­ная нагрузка фонемы: она в значительной степени определяет судьбу конкретных единиц на том или ином этапе развития языка. Вводятся специальные показатели функциональной нагрузки, дифференциальной мощности фонем и т. п., отражающие не только частоту встречаемости данной фонемы в текстах, но и количество слов, реально различаемых данной фонемой (Мартине 1960: 79—80; Ломтев 1976; 103 и след.). Можно измерить и мощность дифференциального признака или, в другой терминологии, силу фонологической оппозиции: она «прямо пропорциональна числу пар фонем, противопоставляющихся в определенном числе сильных по­зиций, и обратно пропорциональна числу слабых позиций» (Фоне­тика. Фонология. Грамматика 1971: 116).

    В целом же один из внутренних «двигателей» развития языка — это закон экономии языковых средств. Поэтому дифференциальные признаки, различающие малое число фонем, и фонемы, различа­ющие малое число слов, в принципе подвержены тенденции к со­кращению. Именно так — через изменение функциональной на­грузки — можно объяснить многие исторические и живые процессы в фонологических системах».

    Иначе говоря, идёт упрощение фонологической системы. Но из этого следует, что у праязыка она была сложнее, то есть, праязык в фонетическом отношении был более развитым, чем современные языки. Это плохо согласуется с концепцией развития, а больше напоминает концепцию распада. На мой взгляд, это образует лингво-исторический парадокс: в примитивном обществе существовала весьма сложная фонологическая система, а для более развитого общества характерен упрощённый язык.

    «Например: при общей противопоставленности «в системе» согласных <ц> и <ч'> в современном русском языке они практически не встречаются в условиях контрастной дистрибуции. Это значит, что невозможно подобрать примеры минимальных пар для этих фонем (если не считать нескольких слов заимствованного или ис­кусственного происхождения, вроде цех чех или ЦУМ чум). Такая функциональная ненагруженность оппозиции <ц> — <ч'>, по-видимому, и обусловливает наблюдающееся в ряде русских го­воров смешение этих фонем, так называемое цоканье и чоканье».

    Любопытно, что в русской рунице слоговые знаки для ЧЕ и ЦЕ различались крайне мало и даже в некоторых текстах смешивались, да и буквенные их начертания весьма похожи. Возникает впечатление, что само различение <ц> — <ч'> возникло не очень давно и потому не нашло мощной поддержки в русском языке.

    «Для всех подобных иллюстраций характерна одна основа: фо­нологическое противоположение сохраняется до тех пор, пока оно важно для смыслоразличения. И соответственно возникает оно толь­ко тогда, когда этого требует смысл. Приведем аналогию из онто­генеза языковой системы — развития ее в сознании индивидуума. Ребенок «может себе позволить» не различать русские фонемы <р> и <л> (и произносить вместо рыба лыба и т. п.) до тех пор, пока в его словаре не появятся противопоставления типа лак рак, получить поручить и т. п.

    Развитие конкретного языка на каждом этапе определяется не только такими общими эволюционными законами, каким является закон экономии языковых средств, но и некоторыми более частными, специфическими тенденциями — доминантами. Существуют такие доминанты и на фонемном уровне. В частности, тенденция к от­крытости слога определяла многие фонемные сдвиги в праславянском языке (Бернштейн 1961; Чекман 1979 и др.). Упрощение системы гласных и увеличение перцептивной нагрузки согласных характе­ризует развитие фонетики русского языка на современном этапе (Русский язык... Фонетика! 1968: 22—31 и др.). Исследование всех этих общих и частных законов развития фонемного уровня языка соотносится с изучением фонологических универсалий; тем самым данные реконструкции проходят проверку данными типологии» «Фонология диахроническая и динамическая». (http://lingold.ru/fonologiya-diaxronicheskaya-i-dinamicheskaya?page=2).

    Большая советская энциклопедия даёт такие определения: «Фонология (от греч. phone – звук и ...логия), раздел языкознания, наука о звуковом строе языка, изучающая строение и функционирование мельчайших незначимых единиц (слогов, фонем).

    Фонология отличается от фонетики тем, что в центре её внимания находятся не сами звуки как физическая данность, а та роль (функция), которую они выполняют в речи как компоненты более сложных значимых единицморфем, слов. Поэтому Фонология иногда называют функциональной фонетикой. Соотношение Фонология и фонетики, по определению Н. С. Трубецкого, сводится к тому, что начало любого фонологического описания состоит в выявлении смыслоразличительных звуковых противоположений; фонетическое описание принимается в качестве исходного пункта и материальной базы.       Основной единицей Фонология является фонема, основным объектом исследования – противопоставления (оппозиции) фонем, образующие в совокупности фонологическую систему языка (фонологическую парадигматику). Описание системы фонем предполагает использование терминов различительных признаков (РП), служащих основанием противопоставления фонем. РП формулируются как обобщение артикуляционных и акустических свойств звуков, реализующих ту или иную фонему (глухость – звонкость, открытость – закрытость и т.п.). Важнейшим понятием Фонология является понятие позиции, которое позволяет описать фонологическую синтагматику, т. е. правила реализации фонем в различных условиях их встречаемости в речевой последовательности и, в частности, правила нейтрализации фонемных противопоставлений и позиционной вариативности фонем.

    Наряду с синхронической Фонология (см. Синхрония), изучающей фонологическую систему языка в определённый исторический период, существует диахроническая Фонология (см. Диахрония), дающая фонологическое объяснение звуковых изменений в истории языка путём описания процессов фонологизации, дефонологизации и рефонологизации звуковых различий, т. е., например, превращения позиционных вариантов одной фонемы в самостоятельные фонемы или, наоборот, исчезновения определённой фонемной оппозиции, или же, наконец, смены основания фонемного противопоставления» (http://bse.sci-lib.com/article116911.html).

    Весьма интересно читать, что объяснение происходит путём описания. Дело в том, что объяснение есть одна, но самая главная функция теоретического  уровня, когда неясное становится ясным, а описание – один из начальных элементов эмпирического уровня. Ни описание, ни обобщение, ни даже выведение законов не относятся к теоретическому уровню. Скажем, Солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Если угодно – это описание, типичное для эмпирического уровня. И если мы такое описание применим для объяснения, то получим фразу: «Солнце вращается вокруг Земли, потому что оно восходит и заходит». Хотя правильным будет ответ, прямо противоположный: «Солнце восходит и заходит потому, что оно видится таким благодаря вращению Земли вокруг своей оси».

    Итак, описание фонетических изменений не объясняет само наличие этих изменений. Почему в одних случаях происходит превращение варианта фонемы в самостоятельную фонему, а в других, наоборот, исчезновение фонемной оппозиции, или смена основания фонемного противопоставления? – О причинах такого языкового поведения лингвистика молчит. Иначе говоря, эмпирический уровень фонологии существует, а теоретический – пока отсутствует.

    Субъект языковых изменений.

    Обычно человек рассматривается как субъект речевых коммуникаций; однако меня в данном случае интересуют такие ситуации, когда язык почти не меняется, когда он меняется со средней скоростью, и когда меняется очень быстро. Мы знаем случаи, когда дезертиры из армии, скитаясь более десятка лет по лесам, забывали родной язык в значительной степени или полностью. Более крупное образование, такое как семья из детей и родителей, переехав в другую страну, может сохранить родной язык на бытовом уровне. Еще более крупный коллектив, скажем, целое поселение соотечественников в другой стране может сохранить свой язык времени переселения в течение нескольких столетий. Так, например, после Великой отечественной войны в Россию вернулись так называемый «некрасовцы», далёкие предки которых бежали от преследований Екатерины Великой за их религиозные убеждения. Вернувшись на историческую Родину, они изрядно удивили лингвистов, поскольку сохранили русский язык XVIIIвека.

    А вот если сравнить русский язык севера и юга, то получается что северяне «окают», а русский средней полосы и юга «акают». Иначе говоря, северяне говорят так, как рекомендует нам орфография; у них произношение сохранилось более древнее. Полагаю, что то же самое наблюдается и в других языках северного полушария. Получается, что язык столицы России менялся, но под влиянием внутренних причин.

    А если мы сравним русский и украинский языки, то выясняется, что за ХХ век последний изменился намного сильнее русского языка, причем не столько по естественным причинам, сколько по политическому заказу с ориентацией на польский эталон. Вот и возникает вопрос: почему один и тот же язык в одних случаях упрощается, в других он же сохраняется, в третьих случаях усложняется, в четвертых – просто меняется?

    И можно ли рассматривать язык во всех этих вариантах развития вне языкового коллектива? Диахроническая фонология по сути абстрагируется от носителя языка, как и вся лингвистика; имеется только не очень развитая лингвистическая дисциплина по имени «социолингвистика», которая пытается как-то связать язык с разными видами языкового субъекта.

    Другие уровни языка.

    Диахроническая фонология, пожалуй, является наиболее развитой и красивой подсистемой сравнительного языкознания. Если же рассмотреть диахроническую лексикологию, которая имеет не меньше прав на включение в сравнительное языкознание, чем диахроническая фонология, то мы придём к менее красивой картине. Здесь не вполне понятны законы развития лексем, развития как за счет обогащения или обеднения морфемами, так и за счет табуирования и создания эвфемизмов, а также за счёт вытеснения собственных слов заимствованиями. И, естественно, объяснений тут гораздо меньше, чем в фонологии. А если перейти к следующему уровню языка, исторической фразеологии, то тут выявленных закономерностей еще меньше.

    «Историческая фразеология – одна из самых неразработанных областей знаний теории устойчивых сочетаний. Методы научной фразеологии лишь начинают вырабатываться. Ценители и знатоки народной мудрости В.И.Даль, И.М.Снегирёв, В.В.Виноградов и многие другие накопили богатый материал и множество глубоких наблюдений, открывающих путь к истокам фразеологизмов» (sobolevo.net/projects/egorova_rus.doc).

    Но тогда что же получается? Основной лексический фонд языка со временем меняется, а фонологическая эволюция слова может быть прослежена только на период существования слова от его возникновения, например, в качестве эвфемизма, до его исчезновения за счет табуирования или вытеснения новым модным словом собственного языка или заимствованием из чужого языка. Наиболее короткоживущими являются слова того или иного жаргона (молодёжного, профессионального, конфессионального). Затем идут обычные слова, существование которых может исчисляться тысячелетиями. Наконец, могут существовать слова-долгожители. Слова первой группы часто не успевают подвергнуться изменениям в рамках диахронической фонологии, исчезая быстрее этих изменений. Слова второй группы наиболее ярко демонстрируют указанные изменения, но в пределах своего срока существования. Что же касается слов-долгожителей, то на них должны сказаться законы воздействия не только тех эпох, над которыми вели наблюдение лингвисты, но и предшествующих эпох, выходящих за рамки наблюдения. Таким образом, ТЕОРИЯ диахронической фонологии приводит нам пример звуковых изменений, применимый к очень короткому историческому отрезку. На остальных отрезках времени – это ГИПОТЕЗА.

    Но к какому именно историческому отрезку? Скорость движения очереди определяется не самым подвижным, а самым медлительным ее членом. Отрезок времени, на котором действуют предполагаемые фонетические законы, которые подтверждаются текстами, следует датировать не самыми древними, а самыми недавними из найденных образцов письма. Так что если считать, что романские языки являются наследниками латинского языка, а теорией следует считать проверку гипотезы диахронической фонологии для ВСЕХ языков этой языковой семьи, то охват по времени следует распространить лишь на тот период, когда возникли письменные документы самого молодого из данных языков, включая румынский, ретороманские (фриульский, ладинский, романшский) и даже каталанский.

    Увы! При таком подходе тысячелетия, на которые претендует данная теория, сжимаются до одного десятка столетий, а иногда и до более короткого периода. А если принять во внимание хронологические сдвиги в историографии, открытые Ньютоном, Морозовым и Фоменко, то и эти датировки сжимаются, как шагреневая кожа. Иначе говоря, диахроническая фонология как теория (то есть как наука) охватывает всего несколько близлежащих столетий развития языков, тогда как гипотеза (то есть как преднаука) она претендует примерно на три тысячелетия. Что же касается ностратической (бореальной) гипотезы, то она, вероятно, хочет распространить своё влияние на 6-8 тысячелетий. Если посчитать, что человек разумный (то есть человек, говорящей на праязыке) существует не менее 3 миллионов лет, то последняя тысяча лет – это 0, 033%. Иначе говоря, диахроническая фонология подтверждена по протяженности менее чем на одну десятую долю процента!

    Подведем итоги: Диахроническая фонология, в быту называемая сравнительно-историческим языкознанием, представляет собой фонологическую гипотезу, которая на 0, 033% является наукой эмпирического уровня, то есть, неполной наукой, преднаукой, а на 99,96% остаётся непроверенной гипотезой.

    Верификация диахронической фонологии.

    Для проверки гипотезы нужна верификация. «Верификация — проверка, проверяемость, способ подтверждения, проверка с помощью доказательств каких-либо теоретических положений, алгоритмов, программ и процедур путем их сопоставления с опытными (эталонными или эмпирическими) данными, алгоритмами и программами. Принцип верификации был выдвинут Венским кружком» (Википедия). Там же можно встретить и такие определения: «Гипотеза — недоказанное фальсифицируемое правдоподобное утверждение на основе ряда подтверждающих её наблюдений или суждений, понятий, постулатов (в науке). Гипотезы, основанные на ложных суждениях, неправильных понятиях, постулатах, составляют псевдонауку». «Теория — объяснение с предоставлением доказательств максимальной степени (см. Наука)». «Верификация или эмпирическое подтверждение является основным критерием научности знания».

    Казалось бы, проверить гипотезы диахронической фонологии достаточно просто: реконструировать несколько слов общеиндоевропейского или ностратического языка по законам этой самой фонологии, связать их по предполагаемым правилам грамматики и синтаксиса, получить текст, а затем сравнить с теми текстами, которые можно прочитать на артефактах, ежегодно выкапываемых из земли археологией. Именно так и поступил Август Шлейхер (1821-1848), который написал на реконструированном языке басню.

    Позже специалисты по сравнительному языкознанию признали этот опыт создания текста на праязыке ошибочным, а Википедия удостоила статью о Шлейхере таким нелестным отзывом: «Большой любитель ботаники, которой он занимался не только как отличный практик-садовод, но и научно (микроскопические препараты его могли сделать честь профессиональному ботанику), Шлейхер относил и языкознание к естественным наукам, считая язык таким же организмом, каким, например, является растение или животное, и под влиянием Геккеля переносил в науку о языке тогда только что возникшую теорию происхождения видов Дарвина целиком. Ботанические вкусы Шлейхера сказались и в его желании систематизировать, уложить живое разнообразие языка в немногие и, нужно сознаться, довольно деревянные рубрики. Догматизм, известная механичность и педантизм, несомненно, были присущи уму Шлейхера и наложили свой отпечаток и на его естественноисторический способ понимания языка, отчасти парализовав положительные достоинства этого последнего».

    Ладно, если опыт Шлейхера был неудачным, то, возможно, кто-то из более крупных лингвистов сделал нечто более удачное? О таких более поздних примерах мне ничего не известно. Реконструируются только отдельные слова, но не целые фразы. Так что материал для полноценной научной верификации пока отсутствует. Имеется лишь подготовительная стадия создания такого материала. Понятно, что для более, чем двухвекового существования данной отрасли лингвистики это – весьма скромный результат.

    Однако, как выяснилось, нахождение артефактов с древними древних текстами лежит вне поля лингвистики. Этим занимается другая наука, но входящая не в лингвистические, а в исторические дисциплины – археология. Сама по себе она лишь поставляет современным исследователям артефакты. А  для обнаружения на артефактах надписей, для констатации наличия на них письменных знаков, для определения типа и вида письма, а также выявления на артефакте символов и рисунков, наконец, для чтения и интерпретации надписи, имеется наука на стыке археологии и лингвистики – эпиграфика.

    Археология когда-то была вспомогательной исторической дисциплиной, поэтому ее данные не всегда принимаются историографией и лингвистикой. А уж эпиграфика, тесно связанная с ней, вообще только в последнее время робко заявляет о себе как о полноценной науке, но пока ее никто из лингвистов таковой не признаёт.

    Понятие эпиграфики.

    Википедия ее характеризует так: «Эпигра́фика (от др.-греч. ἐπιγραφή —надпись) —вспомогательная историческая дисциплина (прикладная историческая и филологическая дисциплина), изучающая содержание и формы надписей на твёрдых материалах (камне, керамике, металле и пр.) и классифицирующая их в соответствии с их временным и культурным контекстом. Изучением древнего письма, сделанного преимущественно чернилами, занимается отдельная дисциплина палеография».

    Получается, что верификацией занимаются не специалисты в области сравнительного языкознания, то есть, не специалисты по диахронической фонологии, а эпиграфисты. В этом заключается большой резон, поскольку степень объективности при этом повышается – ведь оценку дают представители другой профессии.

    При этом эпиграфисты в силу сложившейся традиции, являются сотрудниками Института отечественной истории, а не Института русского языка, не Института общего языкознания, и не Института славяноведения. Причём на штатных должностях в последние десятилетия, насколько я знаю, находились А.А. Медынцева и Е.А. Мельникова. Из них читала русские надписи на артефактах А.А. Медынцева, которая владела глаголицей [1], была экспертом, опровергшим существование протоглаголицы на развалинах Круглой церкви в Болгарии [2], а затем разбиралась с уровнем грамотности в Древней Руси [3]. Естественно, что о каждой из монографий у меня сложилось собственное мнение, весьма нелестное по поводу первой, но достаточно высокое по поводу второй [4]. Хотя и там были претензии. Лично мы знакомы не были, однако когда А.А. Медынцева хотела приработать в одном из частных вузов и позвонила заведующему кафедрой о возможности трудоустройства, таковым в то время оказался я. Узнав это, она прекратила разговор и более попыток не возобновляла.

    Другая эпиграфистка, тоже доктор исторических наук, Е.А. Мельникова, специализировалась на чтении скандинавских надписей на территории России, то есть текстов, написанных германскими рунами. А поскольку таковых не находилось, она взялась за чтение текстов, написанных руницей [5]. В содружестве с белорусской эпиграфисткой Л.В. Дучиц она попыталась прочитать памятники слоговой письменности как памятники письменности буквенной с совершенно другим чтением отчасти похожих знаков. Естественно, результат оказался отрицательным. Тем не менее, неверная гипотеза о германских рунах ей показалась весьма привлекательной, и, накопив отдельные чтения, она со временем издала пухлую монографию о германском чтении (с результатом «увы, чтение невозможно») множества русских надписей на древних германских диалектах (а это уже фальсификация чистой воды) [6]. В отличие от Медынцевой Мельникову я знал со школы, и она с ее мужем бывала у меня дома, а моя семья – у нее. Поэтому, когда я разобрался с руницей в начале 90-х годов, я приехал к ней домой и познакомил ее с этой слоговой письменностью. Но она, посчитав меня дилетантом, даже в процессе разговора отбросила всякую мысль о существовании слоговой письменности. Сыграло свою роль предубеждение сотрудника НИИ РАН против вузовского профессора, несмотря на уважительные личные отношения. Тогда меня это удивило, но теперь я понимаю, что ничего другого и быть не могло. Понятно, что я постарался рассмотреть ее творчество сначала без сильных выводов, поскольку руница была только недавно дешифрована и с ней еще далеко не все эпиграфисты могли ознакомиться через официальные каналы, затронув, в частности ее дешифровку с помощью руницы граффити на восточных монетах [7], дав в качества названия статьи ее реплику по поводу руницы [8]. Но позже, когда слово «руница» вошло в научный оборот, а никакой реакции с признанием неверного чтения текстов как германских с ее стороны не последовало (а с помощью руницы и по-русски тексты читались великолепно), я написал статью уже в тех терминах методологии науки, которых подобная дешифровка заслуживала – перед нами фальсификация исторических источников.    

    Таково было моё первое знакомство со «специалистами», докторами исторических наук. Обе женщины выполняли заказы РАН по чтению надписей на артефактах, недавно найденных археологами. А как объяснил мне в своё время один мой знакомый методолог науки, тоже сотрудник НИИ РАН, любая Академия наук в любой стране – это нечто вроде Министерства обороны, но в научной области. Там имеются, как в армии, начальники и исполнители. Указание начальства – это приказ для подчинённого. Если в Институте Российской истории начальство исповедовало норманизм, следовательно, эпиграфисты во что бы то ни стало, должны были найти скандинавские памятники на нашей территории. И именно поэтому в отдел, занимающейся русской эпиграфикой, пригласили эпиграфиста-скандинависта. (На первый  взгляд это так же странно, как пригласить туда арабиста или специалиста по языку суахили, но у руководства были свои цели). И ничего другого, кроме как искать и находить нечто для выполнения данной задачи, она не должна была делать. Словом, ей платили деньги и давали степени и звания за подвиг, аналогичный подвигу Александра Матросова: закрыть своим телом амбразуру с вражеской огневой точкой. И она эту задачу выполнила: нашла русскую руницу, выдала ее за германские руны, по причине чего и не смогла прочитать ни одной надписи, но само намерение прочитать на древнем германском языке выдала за научное доказательство пребывания древних германцев на нашей территории. Блестяще!

    Но когда Институт возглавил Андрей Николаевич Сахаров, антинорманист (1993-2010), ей пришлось из Института уйти. Научный ветер поменялся, а флюгер смог показывать только одно направление ветра.

    Понятно, что не один я заметил безумные приказы начальства и гибель научного авторитета подчиненного, в данном случае неглупой женщины с солидным научным стажем. Безумству храбрых поём мы песню! Однако перед нами – не просто пример загубленной репутации – перед нами пример дискредитации профессии эпиграфиста!

    В кулуарах Института археологии РАН мне рассказывали, что дореволюционная археология Российской империи была одной из лучших в мире, (Макаренко, Спицын, Городцов, Веселовский, Самоквасов, Болсуновский), однако после революции они объективно стали противниками советской власти, поскольку всей своей деятельностью подчеркивали историческую значимость Российской империи. А новая историографическая доктрина советской власти гласила, что Российская империя была страной угнетателей, тюрьмой народов, стонущих под гнётом помещиков, капиталистов и иных эксплуататоров. Поэтому археологи прошлого не ужились с советской властью, а пришедшие «от сохи» новые исследователи очень уступали старшему поколению. Так говорили шепотом старожилы этого НИИ – но теперь научные пигмеи первых лет советской власти были их начальниками и задавали тон советской археологической науки.

    Теперь надо было доказать, что Россия прошлого – страна отсталая, некультурная и неграмотная. Но когда, например, Борис Александрович Рыбаков задумал опубликовать, в духе времени, монографию «Ремесло древней Руси» (естественно, следовало прославлять ремесленников в первую очередь, и крестьян во вторую, но не князей, и не духовенство с их монастырскими книгами и церковными школами), то выяснилось, что оно находилось на очень высоком уровне, чего заранее предположить было нельзя. За эту очень толстую книгу он сначала, пока она была его диссертацией, получил докторскую степень  (1942), а затем, после публикации (1948), Сталинскую премию (1949). Имелся там и раздел о письменности, где ряд надписей на пряслицах Рыбаков прочитал сам.

    Вообще говоря, в довоенной и послевоенной археологической науке СССР было принято, что надписи на артефактах читает сам археолог (при условии, что она сделана по-русски). Отчасти это понятно: археолог первым соприкасается с только что найденным древним артефактом и, так сказать, реализует свой право первой брачной ночи. Однако археолог как эпиграфист хорош только для двух вещей: для констатации самого наличия надписи, и для атрибуции типа письменности. И то, и другое – только для того, чтобы либо посылать, либо не посылать надпись эпиграфисту, а если посылать, то специалисту по определенному языку.

    Однако, скорее всего, специальность эпиграфиста в то время предусмотрена не была, так что сами археологи вынуждены были читать надписи в меру своего понимания. Если учесть, что эпиграфике в те дни не придавалось большого значения (это была всего лишь одна из многих вспомогательных дисциплин), а у археолога имелось огромное число задач (бюджет экспедиции, размещение сотрудников на раскопе, описание и паспортизация находок, сохранность артефактов, соблюдение техники безопасности и правил проживания в экспедиции и масса других, вплоть до атрибуции и датирования артефактов), времени на эпиграфические изыски не оставалось. С современной точки зрения зрелого эпиграфиста, чтения Арциховского или Рыбакова в ряде случаев оставляют желать лучшего. Так, Арциховский очень рассердился, когда на Новгородской грамоте № 444 увидел знаки руницы; он решил, что перед нами – «проба пера», бессмысленные черточки. Если сравнить этот вывод с выводом Городцова, который предположил, что перед нами находится образец новой, слоговой или словесной письменности, или Самоквасова, который также узрел на обломке кости литеры иного письма, то можно сказать, что анализ этих текстов археологом Арциховским был произведён на «троечку». «Слона-то» он и не приметил!

    Возможно, археологи находились под влиянием статьи Рыбакова [10], где он, анализируя лигатуры надписей руницей, посчитал их «знаками собственности» (тамгами), существовавшими на уровне первобытного строя. Впрочем, и это было в духе времени: чем ниже находилась Русь в древности, тем значительнее был ее культурный взлёт в годы советской власти. Однако при нашей личной встрече он, в отличие от Мельниковой, отнёсся к русскому слоговому письму с большим уважением (видимо, он вспомнил многие его знаки на тех артефактах, которые сам держал в руках) и даже попросил написать его фамилию руницей. Это был факт позднего, но несомненного признания ее  человеком, который в тот момент уже не обладал никакими полномочиями, а наша встреча имела характер неофициальной.

    На этих примерах я показал, что эпиграфика до определенного времени являлась просто неким орудием «доказательства» определенных научных гипотез в рамках тех или иных социальных или научных заказов. От нее, вообще говоря, требовалось довольно мало: просто прочитать надпись, чтобы понять, что написано. А если не удастся прочитать, то хотя бы атрибутировать, каким видом письма написано. – И это всё!

    Что привносит в эпиграфику иная профессия.

    Понятно, что если надпись читает археолог, сама надпись для него не представляет большой ценности; ему важнее то, кто обнаружил артефакт и когда, на какой глубине и в каком квадрате, где артефакт хранится в наши дни. Можно дать предварительную датировку артефакта. Надпись можно представить в виде прориси, где передаются только наиболее явные царапины, штрихи или выбоины. Фон никак не отображается. Читаются обычно только крупные буквы, лигатуры часто вообще не замечаются. Разорванные буквы или буквы кривого и вообще небрежного начертания за буквы не принимаются. Общий узор из букв за крупную букву не принимается вообще. Словом, с точки зрения эпиграфики производится весьма поверхностный эпиграфический анализ.

    Ну, а если надпись читает специалист по диахронической фонологии? Тогда для него важно то, какие звуки переданы буквами. При этом ему представляется, что он имеет перед собой чуть ли не фонетическую транскрипцию устного высказывания. Поэтому он вообще не интересуется проблемами древней орфографии. Это я отметил в деятельности многих эпиграфистов-этрускологов; для русской эпиграфики такими особенностями отличаются чтения А.А. Зализняка. С моей точки зрения, это – также пример поверхностного эпиграфического анализа.

    Однако второй из рассмотренных случаев, то есть, привнесение фонологических знаний в эпиграфику, опаснее. Ибо археологу, вообще говоря, до определенной степени безразличны споры лингвистов, но он очень прислушивается к проблемам социальной и этнической истории. Если дан социальный заказ утверждать, что в княжеских хозяйствах писали первобытным способом некие абстрактные значки, похожие на крестьянские крестики или галочки вместо подписи, то он их обнаружит. Если ему приказано найти следы пребывания скандинавских участников крестовых походов на территориях нынешних Белоруссии и Украины, он их найдёт.

    Но иначе обстоит дело, когда за дешифровку надписей берется фонолог. Ему надо показать, что определенные фонологические сдвиги происходили в определенное время, и он их там найдёт, хотя, возможно, перед ним – просто орфографическая условность.

    Научный статус эпиграфики.

    «Связь между письменными знаками и единицами языка изучает грамматология (в 1952 г. этот термин ввёл американский лингвист Игнас Джей Гельб, который и определил эту область как отдельную науку). Самим же начертанием знаков занимаются палеография и эпиграфика (если речь идёт о надписях, высеченных на твёрдом материале). Так, например, грамматологические познания могут помочь, если нужно создать письменность для бесписьменного народа, а сведения о клинообразной форме знаков, их происхождении и способе нанесения относятся к палеографии. Некоторые культуры придают форме знаков особое значение. В Китае каллиграфия (умение красиво писать) считается искусством: иероглифов много, они сложны, и небрежный почерк сделает текст нечитаемым. Напротив, тот, кто некрасиво пишет по-русски, едва ли будет от этого особенно страдать: написанное буквами почти всегда можно разобрать» (Письмо и язык, http://russkiyjazik.ru/658/).

    Тут я не согласен. Начертания знаков – это графика того или иного вида письма, а эпиграфика занимается дешифровкой письменностей, атрибуцией незнакомых текстов как принадлежащих той или иной письменности, а также чтением новых текстов на этой письменности. Иначе говоря, эпиграфист занимается исследованиями в рамках своей науки. Другое дело, на каком уровне находится эта наука. Гельб показал [11], что семитское консонантное письмо произошло от письма слогового, однако тут мы имеем дело с таким же уровнем открытия эмпирического закона, как и в диахронической фонологии. Общей теории письма, на мой взгляд, на сегодня не существует. Она только создаётся.

    Таким образом, эпиграфика и диахроническая фонология находятся на одном эмпирическом уровне познания, то есть, на уровне преднауки.

    Обсуждение.

    Данную статью я написал, решив откликнуться на такие строки: о Чудинове: якобы Чуджинов « 1) не рассматривает и отвергает, а полностью игнорирует существующие реконструкции прагерманского и пратюркского языков, ряд конкретных данных об их истории (например, конкретную хронологию передвижения согласных в разных языках); 2) не рассматривает и отвергает, а полностью игнорирует существующие принципы сравнительно-исторического языкознания (отождествляет языки на основе совпадения нескольких слов, записанных к тому же в графике одного из языков, и, надо понимать, по-тюркски пишется не teeth); 3) использует цитату из детальнейше знавшего германские и тюркские языки Жирмунского вне контекста и вне знания о типологии языков, о типологии изменения грамматики и т. п. (в частности, отсутствие сходства развития аналитических конструкций между германскими и «африканскими языками» в чистый вымысел, призванный превратить типологическое германско-тюркское сходство в генетическое); и т.д.» [12].

    Аналогично можно было бы сказать: «А.А. Зализняк не рассматривает и отвергает, а полностью игнорирует существующие реконструкции ранних германских и тюркских рун, ряд конкретных данных об их истории (например, конкретную хронологию перехода от русских рун к тюркским и германским); не рассматривает и отвергает, а полностью игнорирует существующие принципы грамматологии (отождествляет языки на основе совпадения нескольких букв, записанных к тому же в в орфографии одного из языков и т.д.). Но также можно было бы сказать, что он не рассматривает и отвергает, а полностью игнорирует существующие принципы электродинамики, а также волновой оптики. Когда существуют РАЗНЫЕ эмпирические дисциплины даже в рамках одной более общей науки, каждая из них имеет право развиваться без оглядки на другую.

    Правда, хотя методологически диахроническая хронология и история письменности равноправны, но по существующей академической традиции первая считается модной, образцово-показательной и задающей тон, тогда как вторая полагается вспомогательной, не заслуживающей особого внимания, так сказать, «научной золушкой». И тогда становится понятным, что об игнорировании эпиграфических наработок можно не упоминать, они как бы никому не нужны и лишь забавляют почтеннейшую лингвистическую публику, тогда как неучёт даже мелких подробностей диахронической хронологии представляется полным научным невежеством.

    К тому же если эпиграфикой занимаются не сотрудники академического НИИ, а профессора московских вузов, то они, по существующим в академической среде предрассудкам, вообще слова путного не стоят. А потому пока что «место красит человека», а не наоборот. Но всё это – до поры до времени.

    Заключение.

    В науке как в одной из социальных подсистем постепенно складываются те же отношения, что и в средневековом обществе: какие-то лица с самых ранних шагов в науке считаются боярами да дворянами, а другие – слугами и бесправными. Такова расплата за застой – что в феодальном обществе, что в науке, что в любой иной общественной подсистеме.

    Литература.

    1. Медынцева А.А. Глаголические надписи из Софии Новгородской // Советская археология, 1969, №1
    2. Медынцева А., Попконстантинов К. Надписи из Круглой церкви в Преславе. София, БАН, 1984
    3. Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. По памятникам эпиграфики Х-первой половины XIII века.
    4. Чудинов В.А. Лучшая монография А.А. Медынцевой. Сайт chudinov.ruот 18 октября 2008 года.
    5. Дучиц Л.В., Мельникова Е.А. Надписи и знаки на костях с городища Масковичи (Северо-Западная Белоруссия) // Древнейшие государства на территории СССР. - М.: Наука, 1980
    6. Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и интерпретации. Тексты, перевод, комментарий. РАН, Институт всеобщей истории, Институт российской истории. - М.: Восточная литература, 2001. - 496 с., ил.
    7. Мельникова Е.А. Граффити на восточных монетах из собраний Украины // Древнейшие государства восточной Европы, 1994. Новое в нумизматике. М., 1996
    8. Чудинов В.А. Вне твоих фантазий существует строгая наука. Сайт chudinov.ruот 27 января 2007 года
    9. Чудинов В.А. О фальсификации исторических источников. Сайт chudinov.ruот 3 сентября 2012 года.
    10. Рыбаков Б.А. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси Х-XII вв. // Советская археология № 6, 1940
    11. И. Гельб. Западносемитские силлабарии // Тайны древних письмен. Проблемы дешифровки. – М.: Прогресс, 1976. – с. 263-300
    12. Чудинов В.А. Как представить Чудинова в Русской Энциклопедии Сайт chudinov.ruот 27 декабря 2013 года

Комментарии:

Катерина Белкина
29.12.2013 19:12
Лучше не сказать, чем сам Валерий Алексеевич: перед нами – не просто пример загубленной репутации – перед нами пример дискредитации профессии эпиграфиста!

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову