Об истоках славянской письменности. Книга И.Ю. Додонова

Чудинов Валерий Алексеевич


На многих сайтах интернета рекламируется книга Игоря Юрьевича Додонова «Истоки славянской письменности» (М.: Вече, 2008. – 384 с.) (ИСП). В аннотации приводятся интригующие строки: «Так ли хорошо изучены кириллица и глаголица и как они возникли? Существовала ли письменность у славян до Кирилла и Мефодия? Использовали ли наши предки руны, и могло ли у них бытовать слоговое письмо?» Понятно, что меня такая постановка вопроса не могла оставить равнодушной, и я, естественно, с удовольствием купил данную книгу, желая приобщиться к тому новому, что решил дать автор уже после серии моих книг на эту тему.

 

Оглавление:
  • Первая загадка «Истоков».
  • Введение.
  • Первая глава.
  • Вторая глава.
  • Третья глава.
  • Четвертая глава.
  • Пятая глава
  • Шестая глава.
  • Седьмая глава
  • Некоторые выводы (вместо заключения).
  • Обсуждение.
  • Заключение.
  • Первая загадка «Истоков».

     Рис. 1. Обложка книги И.Ю. Додонова

     Прежде чем начать писать отзыв, хочу попросить читателя вглядеться в фотографию обложки. Там написано «Юрий Додонов». А везде в книге напечатано: «Игорь Юрьевич Додонов». Вот и возникает загадка: кто писал книгу – отец или сын?

    Введение.

    «Вот уже около десятка лет, после дружного охаивания и оплёвывания всего своего (в том числе и истории), начавшихся с конца 80-х гг. прошлого столетия, идёт процесс, который даже в научных кругах получил название Русского или, шире, - Славянского Возрождения. Идёт он параллельно с означенным выше процессом охаивания, мнимого развенчания мифов «проклятого коммунистического прошлого». Здесь мы не будем говорить о политических нюансах этих явлений. Нас интересует, какое отражение Славянское Возрождение получило в сфере исторической науки. Сразу заметим, что самое непосредственное. Сверхскептицизм начала 90-х гг. ХХ века нанёс мощный удар по многим положениям советской исторической науки, касающимся начала славянской и русской истории. И как-то незаметно стали возвращаться на господствующие позиции норманизм и мнение о цивилизаторской миссии греков, принесших посредством христианства светоч культуры абсолютно диким славянам. Кроме того, крушение старых, советских авторитетов утвердило авторитеты новые. Концепция евразийства Л.Н. Гумилёва – яркая тому иллюстрация» (ИСП, с. 3-4).  

    Ю.С. Додонов прав в констатации изменения позиции историко-лингвистических наук, однако за этими фактами он не вскрывает причин. А они вполне понятны. Дряхлеющий советский режим добивали диссиденты, добровольные проводники западного образа жизни и западных ценностей. Для них Русь и славянство являлись веригами на славном пути вестернизации и глобализации. Поэтому прошлое Руси для них являло пример необычайной дикости и отсталости русского этноса. Но как только «чикагские мальчики» в начале 90-х гг. ХХ века стали у руля российского государства, вся мера их невежества стала видна невооруженным взглядом. И коль скоро они опорочили взгляды «проклятого коммунистического прошлого», то эти взгляды были отброшены и заменены теми, которые существовали в предреволюционной науке, то есть, именно норманизм и цивилизаторская роль греков. И, разумеется, получил признание историк-диссидент советского времени – Л.Н. Гумилёв, выдвинувший теорию спонтанных взрывов культуры и силы этносов, концепцию пассионарности. Иными словами, мы видим проекцию изменения политической ситуации на самую политизированную из гуманитарных наук – на историографию. Ничего другого произойти и не могло, но не из-за фатализма истории, а из-за реальной политической ситуации.

    «Для Славянского Возрождения характерен огромный интерес именно к началам истории славян. Опираясь на данные археологии, лингвистики, письменных источников (как общеизвестных и признаваемых, так и тех, подлинность которых оспаривается), сравнительный анализ мифологий, труды учёных прошлого, многие исследователи (профессионалы и любители-энтузиасты) значительно, на тысячелетия, удревняют славянскую историю. Эти исследователи пишут статьи, издают монографии. Приводимые ими аргументы в подтверждение своих построений очень весомы. Подчеркнём: мы имеем дело не с плодами деятельности одиночек. Речь идут именно о научном направлении (выделение моё – В.Ч.). Его представители есть не только в России, но в других славянских странах (на Украине, в Болгарии, Сербии)» (ИСП, с. 4).  

    Весьма приятно видеть такие строки. Речь идёт о признании целого нового научного направления (чего не желают видеть проплаченные «демократическими» фондами некоторые мои оппоненты), которое не могло сложиться в СССР по ряду причин. Основной из них была собственность государства на издательства и издания. Всё, что противоречило официальным установкам, просто не публиковалось. Другой причиной стала монополия АН СССР (позже РАН) на истину. Правдивыми считались только мнения сотрудников академических институтов. Наконец, можно отметить и довольно слабый доступ широкой научной общественности к археологическим материалам и историческим источникам. Кстати, и сами источники не расширялись в качественном отношении, то есть, как и два века назад, к ним причислялись только сочинения древних писателей и летописи (хроники). Всё остальное имело только прикладное значение.

    «Как же реагируют на всё это учёные-ортодоксы, сторонники «классической» трактовки истории славян? На удивление – никак. Вы думаете, они вступают в научные дискуссии, опровергают стройные построения своих оппонентов посредством еще более стройных построений? Ничего подобного. Они попросту молчат. Их реакция либо ограничивается презрительным «пофыркиванием» (перефразируя известное стихотворение В.В. Маяковского, это «пофыркивание» можно охарактеризовать словами: «Откуда, мол, и что это за исторические новости»), либо со стороны наиболее молодых и рьяных из них, предупреждениями об угрозе русского (славянского) фашизма. Вот вам и научные дискуссии» (ИСП, с. 4).

    В целом это тоже верная констатация факта. Вместе с тем, данная ситуация также объяснима и предсказуема. В науке, как и во многих других сферах духовного производства, выдающиеся представители объединялись в коллектив, в АН, чтобы вместе решать многие наболевшие вопросы. Однако постепенно избрание в АН решалось на уровне партийного руководства, и академиками люди становились вовсе не за выдающиеся научные достижения, а за умелое управление НИИ, за высокие партийные посты, или назначались для руководства новыми направлениями знания. И постепенно основа и обоснованное поменялись местами, и само членство в АН являлось социальной ценностью, а вовсе не научные заслуги. Каждый учёный созревал под руководством своего наставника, и знал, что в данной отрасли знания нет, и по определению не может быть никого более авторитетного. И это действительно осуществлялось за счет того, что именно члены данного НИИ были обеспечены через библиотеки научной продукцией своих коллег, чего не было у простых смертных. Именно от НИИ сотрудники посылались на международные конференции за рубеж, имея возможность личного знакомства с выдающимися зарубежными учёными. И этого тоже не было у простых смертных. Отсюда возникало естественное чувство колоссального отрыва сотрудника академического НИИ от своих коллег в университетах и других научных организациях.

    Однако с 90-х годов ХХ века ситуация резко изменилась. Появились негосударственные издательства, которые печатали интересные концепции. Благодаря интернету оказалось возможным познакомиться как с отечественными, так и с зарубежными взглядами, для чего не нужно было не только выезжать за рубеж, но даже покидать собственную квартиру. И преимущества НИИ в информационном обеспечении постепенно исчезли. А сложившиеся академические научные школы с их почти военной дисциплиной не имели возможности столь быстрого маневра, какой могли себе позволить неакадемические исследователи. У НИИ имеется перспективный план исследований, и отвлекаться на сиюминутную ситуацию нельзя без угрозы вызвать неудовольствие начальства. Разве что если начальство даст прямые указания дать отпор «дилетантам». Но это в академической науке всегда казалось мелкотемьем. Именно поэтому рядовые сотрудники НИИ помалкивают. Правом возражать обладают только исследователи самого высокого академического ранга.

    Впрочем, иногда они выступают с критикой «неучей». Как раз в 2008 году на передаче «Гордон-Кихот против Задорнова» заместитель директора Института русского языка им. Виноградова РАН Виктор Маркович Живов, грассируя, обвинил великого русского юмориста в том, что тот предлагает россиянам «вонючую похлебку» неверной этимологии. Он говорил с таким пренебрежением к своему оппоненту и проявил так много ненужного пафоса к здравым суждениям защитников Задорнова, что все, кто смотрел эту передачу и непосредственно, и позже в виде «Ю ТЬЮБ», неизменно сочувствовали Задорнову и возмущались представителями «науки». После этого первый канал телевидения понял, что РАН уже не способна бороться со своими оппонентами прилюдно, и цикл передач «Гордон-Кихота» был свёрнут. Тогда против «дилетантов» выпустили академика Зализняка, который в своей лекции (произнесённой в отсутствие оппонентов) в основном приводил примеры из моей книги «Вернём этрусков Руси», не называя источника. Однако свою работу я знаю, и в паре статей я дал достойный ответ, показав, что кроме древненовгородского этот специалист не только не знает, но и не хочет признавать никакого другого, например, полоцко-смоленского. Иными словами, академик в данном узком вопросе оказался менее компетентным, чем критикуемый им «дилетант». После этого в публичных лекциях Зализняк перестал приводить примеры из моих работ. Естественно, что подобной «зубастости», то есть высокого уровня научной эрудиции от профессора вуза, но не сотрудника академического НИИ РАН не ожидала. Так что тактика молчания оказалась меньшим из двух зол. Потерпеть фиаско заместителю директора НИИ или академику очень неприятно, гораздо прискорбнее, чем отмолчаться.

    Первая глава.

    Она называется «История письма», и в ней излагается общепринятая концепция. А сама эта концепция исходит из того, что в каменном веке (который закончился неолитом) письма еще не было, письменность появилась только в эпоху бронзы, и потому следует себе представить историю письма как постепенный подъём по лестнице культуры с одной ступеньки на другую: сначала рисунчатое письмо (пиктография), потом рисунки превращаются в отвлечённые символы (идеография), затем возникает письмо слоговое, консонантное и буквенное. Иными словами,  осуществляется логически обоснованная, хорошо продуманная схема. А о том, что в каменном веке были периоды, когда культура достигала более высокого уровня, чем сегодня, никто не говорит, хотя имеется масса археологических доказательств. Почему? Потому, что это не «политкорректно». Потому, что наша эпоха должна быть не только самой любимой, но и самой лучшей по сравнению со всеми временами. И наши правители – самыми мудрыми.

    И.Ю. Додонов также начинает сначала с мнемонических знаков, затем переходит к пиктографии и идеографии. Он не решает теоретической проблемы – что считать письмом: фиксацию понятий (пиктография) или фиксацию звуков (фонографию), то есть, он сознательно отстраняется от высказывания своей точки зрения (и от демонстрации своего уровня эрудиции), дав такое заключение: «Однако как бы там ни было, какую бы точку зрения ни принимать, идеограмма – это безусловный шаг вперёд на пути к современному письму» (ИСП, с. 9).  

    Если встать на такую точку зрения, то знак дорожного движения «кирпич» (проезд запрещен), три звёздочки и два просвета на погоне у полковника, знак в виде стрелочки, входящей снизу в прямоугольник (место посадки пассажиров в автобус), растопыренные указательный и средний пальцы руки (пожелание победы) и прочие современные идеограммы – это безусловный шаг вперёд на пути к современному письму. А поскольку число идеограмм в наши дни по сравнению с древностью многократно увеличилось, то, по логике Додонова, мы делаем всё больше и больше шагов вперёд на пути к современному письму, так и не доходя до него. Ибо пиктография и идеография – это самостоятельный вид передачи информации. Каждый, кто смотрел серию рисунков датского художника Херлуфа Бидструпа, знает, что последовательность рисунков может передать целую историю. Однако ее одинаково поймут только представители одной культуры, даже если они говорят на разных языках. ПИКТОГРАФИЯ НЕ ЕСТЬ ПИСЬМЕННОСТЬ.

    Но И.Ю. Додонов самостоятельно никогда не занимался пиктографией, а сведения о ней почерпнул из академической науки. Он – всего лишь пересказчик, а не исследователь. И он совершенно логично переходит от пиктографии к логографии, то есть, к письму иероглифами. В своё время на эту удочку попались и лингвисты. Им казалось, что иероглифы произошли от рисунков. В некоторых случаях действительно имеется сходство между рисунками и иероглифами, но таких знаков – меньшинство. Однако на примере иероглифов Крита, Египта и Китая я показал, что все они происходят из русской руницы, где силлабографы и их лигатуры были дотянуты до рисунков. Иными словами, слоговое письмо первично, а образованные из него рисунчатые знаки – вторичны. И. Ю. Додонов, не будучи специалистом по происхождению ни одной из названных систем письма, утверждает: «Со своей стороны... скажем, что это – определённые зачатки слогового письма, вычленение из слова слога» (ИСП, с. 10). Так мог написать только человек, который не знает, что первые слова и представляли собой отдельный слог, а в некоторых языках мира такое положение сохранилось до сих пор. То есть, современное слово произошло из ОБЪЕДИНЕНИЯ слов-слогов, а не слоги возникли из РАСЩЕПЛЕНИЯ слов на отдельные слоги.

    «Набор слоговых знаков именуется силлабарием, сам слоговой знак – силлабограммой, а слоговое письмо – силлабографией», – утверждает автор (ИСП, с. 10). Для кого он пишет? Вероятно, для широкой публики, поскольку специалисты эту терминологию знают. Следовательно, перед нами – популярная работа.

    Вторая глава.

    Она называется «Кириллица и глаголица: возникновение и взаимоотношение двух славянских азбук». Здесь автор обращает внимание на следующее обстоятельство: «Третьим миссионерским путешествием Константина стала поездка в Хазарию, предпринятая им на рубеже 50-60-х годов. Имеются указания ряда источников, что в этой поездкой его сопровождал Мефодий. Первоначально старший брат посвятил себя военной службе и сделал на этом поприще неплохую карьеру. Однако затем ушел от мирской суеты в монастырь. Поэтому в принципе он действительно мог сопровождать Константина во время его поездки в Хазарский каганат. Но, как утверждают некоторые исследователи, этому противоречат хронологические расчёты, так как другие свидетельства, заслуживающие большего доверия, говорят о том, что в конце 50-х-начале 60-х годов Мефодий находился при дворе болгарского князя Бориса, где либо крестил последнего, либо подготовил его к крещению» (ИСП, с. 21).   

    Это любопытно. Получается, что ряд источников по биографиям Кирилла и Мефодия неточен. Это заставляет усомниться и в некоторых других выводах на основе этих источников.

    Обращает на себя внимание и другая неувязка, на которую указывает автор: «Итак, мы видели, «Жития» связывают создание славянской азбуки Константином Философом с моравским посольством , то есть, относит это создание к 862-началу 863 года. Однако в «Сказании о письменах» черноризца Храбра указывается другая дата означенного события. Там фигурирует 6363 год от сотворения мира. Согласно же принятому в Византии летоисчислению считалось, что от сотворения мира до Рождества Христова прошло 5508 лет. Вычитая 5508 из 6363, получаем 855 год нашей эры. Поскольку Храбр не увязывает создание азбуки с моравским посольством, то дата 855 год не представляет из себя чего-то невероятного» (ИСП, с. 25). 

    И опять получается, что общепринятые источники неточны и в чём-то противоречивы. Для меня эти факты мало что значат, поскольку я многократно приводил доказательства того, что наша нынешняя азбука – это очень древние руны Рода, а святой Кирилл предложил лишь один из вариантов, стилизованных под греческую письменность. Иными словами, он оказал услугу не славянам, а Византии. Славяне же писали таким видом письма за много тысяч лет до него. А приписывание изобретения славянской письменности грекам Кириллу и Мефодию – исполнение политического заказа Византии. Так что точная дата реализации византийского поручения не столь существенна.

    При чтении второй главы у меня возникло впечатление, что дан пересказ моих работ, особенно в части графических примеров, которые исследователи до меня не приводили. Но ссылок на мои работы в этой части нет. Зато имеется довольно странная ссылка на меня чуть ниже. Так, говоря о Софийской азбуке, автор замечает: «По мнению В.А. Чудинова, перед нами начальный этап формирования кириллицы» (ИСП, с. 61). Это не так: Софийская азбука была попыткой внедрения греческого письма в переписку славянского духовенства. Однако попыткой неудачной. Протокириллицей ее можно считать весьма условно – если исходить из того, что Кирилл создал глаголицу, а позже кто-то пытался приспособить греческое письмо к славянским нуждам. Но если полагать, что слово «кириллица» явилось эвфемизмом к табуированному названию «руны Рода», то протокириллицей следует назвать именно письменность Рода, а не Софийскую азбуку.

    Ну, а каково же мнение автора на возникновение кириллицы? Вот оно: «Итак, автором какого творения является святой Кирилл? Что же он создал? Наш ответ: и глаголицу, и кириллицу» (ИСП, с. 45). Вот тебе и на! – Это типичный подход человека, воспитанного на обзорах чужих исследований.

    Третья глава.

    Её название «Существование письменности у славян до святого Кирилла». «Мнение, согласно которому письмо у славян появилось со времён деятельности Кирилла и Мефодия, а до этого славяне были народом бесписьменным, стало господствующим (подчеркнём: господствующим, но отнюдь не единственным) в российской и зарубежной славистике только в течение XIX века. В XVIII веке многие учёные утверждали как раз обратное. Можно назвать имена чехов Лингардта и Антона, которые считали, что письменность у славян появилась задолго до славянских братьев» (ИСП, с. 72). Хотя национальная принадлежность исследователей указана не вполне точно, основная мысль автора верна. Он упоминает В.Н. Татищева, Екатерину Великую, Грима, Коллара, Лечеевского, Гануша, Черткова, Иловайского, Срезневского, а также ряд исследователей ХХ века.

    Весьма интересно прочитать такие строки: «Отмеченная Е.В. Ухановой тенденция в советско-росийской науке (исторической и филологической) доказывать древность и самостоятельность славянского письма, никогда – с конца 40-х годов ХХ века, в сущности, не затухая полностью, пережила бурный всплеск в так называемые перестроечный и постперестроечные периоды. Если раньше публикации, затрагивающие эту темы, были вытеснены, в основном, на страницы периодической печати и научно-популярной литературы, то в наши дни появляется большое количество книг, которые вполне могут рассматриваться как серьёзные научные монографии. Стали известны имена таких исследователей, как В.А. Чудинов, Ю.К. Бегунов, Н.В. Слатин, А.И. Асов, Г.С. Гриневич и ряд других» (ИСП, с. 77). И опять выделение сделал я.

    Как говорится, спасибо на добром слове и за то, что моя фамилия открывает данный список. Замечу, что хотя понятие «монография» применима почти ко всем книгам перечисленных авторов, понятие «научная» нуждается в серьёзной корректировке. Например, изложение «Велесовой книги» Н.В. Слатиным много точнее, чем А.И. Асовым; последний просто опубликовал вариант Миролюбова, весьма сырой.

    «И еще один интересный факт. Несмотря на то, что наличие письма у славян до момента деятельности солунских братьев признаётся российской наукой, почему-то представители последней ничего не сделали для того, чтобы существующая система исторического образования доводило это до обучаемых отечественной истории. Прежде всего, мы имеем в виду, конечно, среднее звено, то есть, школу, которая оказывает значительное влияние на формирование массового сознания. В итоге не приходится удивляться, что большинство наших граждан твёрдо убеждены, что письмо славянам принесли Кирилл и Мефодий, и светоч грамотности распространился по славянским землям только благодаря христианству. Знания о дохристианской письменности у славян остаются как бы кулуарными, достоянием лишь узкого круга специалистов» (ИСП, с. 76).

    Хотя факт подмечен правильно, однако ему не дано надлежащего объяснения. Замечу, что школа является гораздо более консервативным институтом, чем наука. Скажем, мнение о том, что Кирилл и Мефодий создали глаголицу, в отечественной науке существует лет 60. А в школе учат тому, что они создали кириллицу. То есть тому, чему учили еще в дореволюционный период. И если посмотреть на те тенденции, которые прослеживаются у Министерства образования, становится ясно, что вскоре даже этому учить перестанут. Современная школа, как бы это помягче сказать, стремится сбросить с себя балласт знаний. Уже исчезла из школьного курса астрономия, резко упростилась физика и химия, а по предложению Швыдкого пора уже перестать изучать по литературе Пушкина и Лермонтова, заменив их Мандельштамом и Бродским. Так что если школьная программа и перестроится, то за счёт упрощения курса истории. И тогда вообще перестанут упоминать солунских братьев, а вся проблема уместится в одной фразе: «безграмотные и дикие до того славяне получили в IX веке свою письменность из Византии». Русским школьникам и этого достаточно, зачем им лишние подробности!

    «Не приходится в этой связи удивляться и тому, что не так давно решением ЮНЕСКО 863 год признан годом создания славянской письменности. В ряде славянских стран, в том числе и в России, отмечается День славянской письменности и культуры. Замечательно, что существует такой праздник. Только вот его празднование неразрывно связано с именами Кирилла и Мефодия (праздник приурочен к памятному дню святого Кирилла). Солунские братья при этом именуются «первоучителями», и всячески подчёркивается роль православной христианской церкви в просвещении славян. Мы отнюдь не хотим преуменьшать заслуг святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (они действительно велики), но считаем, что историческая память не должна быть избирательной, а истина превыше всего» (ИСП, с. 77).

    Удивление автора понятно, а вывод напоминает демонстрацию кукиша в кармане. То есть, автор против привязки славянской письменности (рун Рода) к христианским святым, грекам Кириллу и Мефодию, но с другой стороны, – свят, свят, свят! – никто не должен усомниться в том, что И.Ю. Додонов разделяет христианские ценности. Но если для него истина дороже, то он должен сказать, что славянское письмо до Кирилла приписывалось в течение многих тысяч лет богу Роду и его потомку Яру Рода. И тогда, сказав «А», он должен будет сказать и «Б», то есть, что в День славянской письменности следует вспоминать не Кирилла и Мефодия, а ведических богов Рода и Яра. Готов он к этому? Полагаю, что нет, и что от такой мысли он задрожит, как осиновый лист.

    Понятно, что не только наука, но и вся структура праздников есть проекция существующей политической и социальной структуры на бытовую культуру людей. Если христианство разделяется большой массой верующих, а русский ведизм был истреблен на Руси примерно к XIV веку, то воскрешение исторической истины, к чему призывает автор, РПЦ восприняла бы как кощунство, как мракобесие, как тяжелую отрыжку язычества. Более того, поскольку Русь проиграла информационную войну Западу еще в XVII веке, мы послушно вторим западной точке зрения о том, что западные славяне и часть южных (например, словенцы и хорваты) получили свою культуру от Рима, а восточные славяне – от Константинополя. И никак иначе.  Отсюда и рамки «научного», то есть, Римско-Константинопольского похода к проблем. Не так уж важно, кто именно предложил глаголицу, а кто кириллицу – святой Иероним, Святой Кирилл, святой Мефодий, или ученики последних – Наум или Горазд; важно то, что это были либо католики, либо православные христиане. Но уйти еще дальше вглубь эпох – это уже якобы «ненаучно», поскольку ведисты (или язычники) являются дикарями по определению (разумеется, христианскому). То есть, во главу угла «науки» ставится согласие с христианскими догматами, а вовсе не то, что было на самом деле.

    Вот и получается, как в предыдущем примере: И.Ю. Додонов считает, что  славянская письменность существовала до Кирилла и Мефодия. Но ее творцами были равноапостольные Кирилл и Мефодий. – Но ведь истинно лишь одно мнение? – «И ты прав!», как утверждает древняя мудрость. Иными словами, Кирилл и Мефодий создали и кириллицу, и глаголицу, а раннюю славянскую письменность – кто-то другой. Кто же?

    Четвертая глава.

    Я не стал приводить конец третий главы, целиком списанный с моей работы «Загадки славянской письменности». Он мне известен. А вот четвертая глава звучит для меня интригующе: «Слоговое славянское письмо. Силлабарии Г.С. Гриневича и В.А. Чудинова». Сначала рассматриваются построения Г.С. Гриневича, в том числе и дешифровка им Фестского диска. Причем подстрочник чтения Фестского диска автор не показывает, своего мнения у него на этот счет нет. Он анализирует только отклики, в частности профессора Радмило Мароевича, от которого тот позже отказался. А именно подстрочник  и должен был показать славянское начало в исходном тексте. Но его там нет. И неудивительно – Геннадий Станиславович Гриневич никогда не утверждал, что он является специалистом по славянским языкам. Достаточно почитать его дешифровку текста якобы на польском языке или ссылки на польскую литературу, чтобы убедиться в этом. Но ведь и Додонов не понимает, какой подстрочник можно одобрить, а какой не лезет ни в какие ворота – для этого нужно быть специалистом. Поэтому изложение автором раздела о работах Гриневича для меня читать несколько курьёзно.

    Затем он излагает мой материал, в целом близко к тексту. Изложив мои примеры слоговых реликтов в древнерусской письменности, примеры консонантных написаний, упомянув о лигатурах, приведя мой силлабарий, он переходит к изложению моего отношения к работам Г.С. Гриневича. «В.А. Чудинов является научным оппонентом Г.С. Гриневича. Его работы он подвергает критике как с позиций эпиграфистики, так и с исторических позиций. Между тем самим В.А. Чудиновым, в отличие от Г.С. Гриневича, исторической концепции славянской письменности не создано. Если Г.С. Гриневич утверждает, что возраст славянского письма насчитывает тысячелетия, то он и указывает, какие конкретно народы, известные по письменным источникам, какие археологические культуры были его носителями, то есть, какие народы были непосредственными предками славян, какие археологические культуры ими создавались. Критикуя Г.С. Гриневича за эти построения, Чудинов ничего не предлагает взамен» (ИСП, с. 120).

     Могу ответить здесь Додонову в его духе: он и прав, и не прав. Прав в том смысле, что в книге «Загадки славянской письменности» я действительно не исследую историю слоговой руницы, поскольку такую проблему я там не ставлю. Но зато я это делаю в других книгах, например, в книгах «Русские руны» или «Вселенная русской письменности до Кирилла», которые вышли в Москве, соответственно, в 2006 и 2007 годах. То, что они остались неизвестными Додонову, это его проблемы. Правда, он высказывает мнение, что хотя моим эпиграфическим выкладкам «не хватает исторического фона», «будем надеяться, что в будущем, в следующих своих работах, исследователь осветит указанные проблемы» (ИСП, с. 120).  

    Далее идёт изложение ряда моих положений и оценка: «Бесспорным достоинством построений В.А. Чудинова является хорошая разработка вопроса взаимодействия слоговой славянской письменности с глаголицей и кириллицей» (ИСП, с. 121). А изложив мою периодизацию развития слоговой письменности, И.Ю. Додонов замечает: «Вот такая периодизация. На наш взгляд, она обладает безусловным плюсом, показывая длительность совместного существования двух типов славянского письма: буквенного и слогового. Появление первого не привело к быстрому исчезновению второго. Сдача позиций слоговым письмом происходила долго.

    С другой стороны, данную периодизацию можно в полной мере отнести лишь к взаимоотношениям кириллицы со славянским слоговым письмом. В таком случае и территориально применение этой периодизации ограничено теми славянскими странами, где кириллица стала господствующим шрифтом, то есть, Русью, Болгарией, Сербией» (ИСП, с. 124).

    Да, разумеется. Вообще говоря, глаголица не получила такого сильного распространения, как кириллица, захватив Хорватию, Болгарию и Чехию. Ее не было ни в Польше, ни в Германии; в России ее знали только писцы, но не население. Поэтому я не ставил себе задачу исследовать взаимоотношение руницы и глаголицы столь же подробно, как взаимоотношение руницы и кириллицы.

    «Оканчивая обзор построений В.А. Чудинова, хотелось бы обратить внимание на следующий нюанс. Как могли древние славяне называть своё слоговое письмо? Здесь, конечно, нам остаётся только гадать, и, безусловно, речь в большей степени идёт о выборе современного научного термина. Г.С. Гриневич использует термин, профигурировавший у черноризца Храбра: «черты и резы», письмо типа «черт и резов». Однако В.А. Чудинов вслед за большинством учёных считает «черты и резы» примитивной пиктографией (знаки собственности, родовые тамги, символы для счета и гадания). Отмежевывается он и от понятия «Славянские руны», ибо, по его мнению, оно ведёт к путанице, так как под этим термином в XIX веке понимали германские руны в славянском употреблении, то есть, буквенные, а никак не слоговые знаки» (ИСП, с. 125). И далее он приводит мой термин «руница».

    «Позволим себе заметить следующее. Если выбор слоговых знаков именовать «руница», то сами эти знаки волей-неволей придётся называть «рунами». Мы не видим ничего страшного в употреблении термина «руны»… Правда, словосочетание «славянские руны» звучит необычно. Однако в следующей главе мы берёмся показать, что ничего невероятного в соединении этих двух слов нет» (ИСП, с. 125).

    Замечу, что термин «руница», как показал в более поздних работах, использовал и художник Васнецов, и поэт А.С. Пушкин. Еще позже оказалось, что этому термину не менее тысячи лет. Иными словами, это – подлинное название данного вида письма, но достаточно позднее. А прежде оно называлось «руны Макоши», затем – «руны Мары». И опять, приходится только посожалеть, что этот исследователь не знаком с моими более поздними работами.

    Пятая глава

    называется у автора «Славянские руны: мифы или реальность?» Она написана в соответствии с 9-ю работами А.И. Асова и единственной моей работой «Загадки славянской письменности». Достаточно подробно, но без иллюстраций, там изложена тема рун Ретры, а также польских и чешских надписей. Далее он цитирует взгляды А.Д. Черткова по книге А.И. Асова. В частности, у Додонова есть такие строки: «Первоначально греческие записи сходны с финикийскими и по направлению письма: справа налево. Учёные относят заимствование греками письма у финикийцев к X-VIII векам до нашей эры» (ИСП, с. 150). И в качестве примера на рис. 29 он приводит надписи на скалах острова Фера (Санторин). Я воспроизвожу эту надпись из интернета, рис. 2.

     Рис. 2. Надпись с острова Фера

     Надпись датируется VIII-VII веками до н.э. Я обращаю внимание не только на то, что в то же время развивается и этрусская письменность, но и на то, что данная надпись удивительным образом напоминает именно этрусскую письменность. Я не оговорился, именно этрусскую, а вовсе не финикийскую. Однако для того, чтобы доказать это, необходимо надпись прочитать, что я сейчас и сделаю. Кстати, именно это и отличает специалиста от автора обзоров: профессионал не полагается на чужие мнения, а вырабатывает своё. Оно может и отличаться от общепринятого. В данном случае я как раз указываю на это. – Письмо выполнено бустрофедоном. Верхняя строка написана справа налево, вторая слева направо, третья и четвертая – справа налево. Для привычного чтения я обращаю надпись в цвете (то есть, перехожу от позитива к негативу), а также даю зеркальное отражение.

     Рис. 3. Моё чтение надписи с острова Фера

     Принимая надпись за этрусскую, я читаю: РЕК ЗАНВО: ДАРЮ АШ ГЕТАМ ПРОКЛ. З АШ К ГЕА ГОРАМ. ПЕРЫ СЕ МЫ. Здесь я переставил буквы ША как АШ, а во втором случае Ш разложил в лигатуру АШ и перед ней поставил букву З, которая в тексте стоит поле нее. Наконец, в последнем слове написал МЫ вместо ЫМ. Но именно с такими перестановками писали этруски. Перевод: СКАЗАЛ ЗАНОВО: ДАРЮ Я ГЕТАМ ПРОКЛЯТЬЕ. ОТ МЕНЯ К ГОРАМ ЗЕМЛИ. ПЕРВЫЕ ВСЕ МЫ. – Как известно, слово АЗ употреблялось этрусками как личное местоимение Я, в данном случае слово АЗ звучит оглушенно и шепеляво, как АШ. Слово РЕК от глагола РЕКАТИ в смысле ГОВОРИТЬ известно в старославянском языке. В слово ЗАНВО пропущен гласный звук О, а кружок на конце является слоговым знаком ВО. Слово ГЕЯ здесь передано как ГЕА. Слово ПРОКЛ в смысле ПРОКЛЯТЬЕ написано сокращенно. Слово ПЕРВЫЕ сократилось до ПЕРЫ. Когда пришли греки, они произносили это слово с придыханием, как ПХЕРЫ, и оно со временем превратилось в слово ФЕРА, название острова. – С точки зрения истории мы видим призыв защищать остров от гетов, которые поселились как на свободном земном пространстве, так и в горах. Остров Фера расположен недалеко от острова Крит, с которого на него в наши дни проводятся морские экскурсии.

    Как видим, надпись не просто читается, но и осмыслена. С точки зрения политкорректности ее лучше считать финикийской, чем этрусской. Этрускам вообще уделяется в истории античности недостаточно внимания. Финикийцы считаются семитским народом, тогда как этруски были типичными русскими. Считать, что культура Европы пошла от семитов привычнее, чем полагать, будто бы она пошла от русских, которых историография уже давно изгнала из античности, несмотря на очевидные доказательства. При желании можно сказать, что эта надпись «хотя и прочитана В.А. Чудиновым, но очень сомнительно». Как известно, нет пророков в своём отечестве.    

    Привожу также еще одну цитату из Додонова: «Финикийское письмо, как известно, является консонантным» (ИСП, с. 156). Прекрасно! Но как же этот автор не углядел в данном тексте наличие пяти букв Е, семи букв А, двух букв О, одной буквы Ю и одной буквы Ы? Иными словами, 15 ГЛАСНЫХ букв якобы консонантной финикийской надписи наш автор, пишущий об эпиграфике, просто НЕ ЗАМЕТИЛ! Это еще раз указывает на то, что собственного мнения у него нет, и если на клетке со львом он увидит надпись СОБАКА, то, по меткому выражению Козьмы Пруткова, должен будет не поверить глазам своим. Вот до чего доводит отсутствие собственного эпиграфического опыта. – После этого понятно, как он будет анализировать древние тексты.

    Шестая глава.

    Она называется «Памятники рунической славянской письменности: «Боянов гимн». Вопрос его подлинности». Здесь обсуждается деятельность Сулакадзева, Державина, Дубровского, Ладинского, Оленева, Николая Макаренко. Додонов убежден, что «Боянов гимн» – подлинный, а не подделка Сулакадзева. Тут наши взгляды совпадают. Правда, я уже высказывался в том плане, что переводы его на русский язык пока не вполне удачны.

    Седьмая глава

    посвящена «Велесовой книге». Естественно, что ее подлинность у автора также не вызывает сомнений. «Нам остаётся только сказать огромное спасибо тем людям, которые сохранили «Велесову книгу» и благодаря трудам и заботам которых этот памятник стал широко известен: Ф.А. Изенбеку, Ю.П. Миролюбову, А.А. Куренкову, С. Ляшевскому, С.Я. Парамонову (Лесному), Б.А. Ребиндеру, Р. Пешичу, Ю.К. Бегунову, А.И. Асову, Н.В. Слатину и многим другим. Мы искренне убеждены, что проёдет совсем немного времени, и значительный вклад этих учёных и просто энтузиастов ы углубление знаний по славянской истории и языковедению будет признан бесспорным» (ИСП, с. 350).

    Я также присоединяюсь к этой благодарности.

    Некоторые выводы (вместо заключения).

    Представляет интерес резюме данного исследователя, патриотически относящегося к истории славянской письменности. «По нашему мнению, схема «зарождение классов и государства – зарождение развитой письменности» является частным случаем. Потребность в передаче накопленного опыта – вот в действительности тот рычаг, который подвигал людей к совершенствованию примитивной пиктографии» (ИСП, с. 350).

    С основной мыслью И.Ю. Додонова я согласен, однако, как я уже писал выше, пиктография являлась просто развитой символикой, а не письменной речью. И она сосуществовала с человеческой письменностью, и развивалась по своим законам, и благополучно дожила до наших дней.

    «Другой пример. Скифы-иранцы и их сородичи саки, которых Геродот именовал азиатскими скифами. Государство у скифов существовало – это Скифское царство. Саки, по общему признанию учёных, находились на последней стадии разложения родового строя – стадии военной демократии... Но ни у скифов, ни у саков письма не было» (ИСП, с. 351).

    С моей точки зрения это положение просто неверно. Скифскую письменность и скифский язык я рассмотрел в моей книге «Вселенная славянской письменности до Кирилла». Опять-таки, автор, не будучи эпиграфистом сам, прислушивается ко мнению других исследователей только потому, что сам не занимался изучением данной проблемы.

    Далее следует повторение тёплых слов, сказанных в адрес Гриневича, Асова и в мой. Полагаю, что можно не комментировать прекрасную концовку данной книги: «Завершая наше изложение, мы хотим сделать главный вывод: славянская письменность гораздо старше, чем принято обычно думать. Она имеет многотысячелетнюю историю. Только в наши дни началось изучение этой богатой и сложной истории. И она еще ждёт своих исследователей» (ИСП, с. 374).

    Обсуждение.

    Представлена интересная и подробная книга для людей, впервые столкнувшихся с проблемой славянской письменности. Это – подлинно научно-популярное издание, которого долго не хватало нашим читателям. Оно охватывает разные аспекты письменности: слоговое письмо, глаголицу и кириллицу, такие памятники как «Боянов Гимн» и «Велесову книгу», знакомит интересующихся с массой имён учёных и с обстоятельствами находок и изучения. Критика автором исследователей носит мягкий и деловой характер, с рядом замечаний в чужой и даже в мой адрес я могу согласиться.

    Вместе с тем, у автора нет эпиграфического опыта, и он вынужден повторять многие устоявшиеся положения, принимая их за чистую монету. Как можно судить по списку литературы, у него нет ни одного собственного произведения, на которое он бы сослался. Да и другие ссылки производят несколько странное впечатление. Так, он ссылается на 9 работ А.И. Асова, но только на одну работу Г.С. Гриневича, причем не на его монографию, и не на его самую известную статью в журнале «Русская мысль», а на три странички журнала «История». Из моих 14 монографий по теме славянской письменности он знаком только с одной, 2002 года издания, и не ссылается ни на одну статью, опубликованную на сайтах Академии тринитаризма за 2002-2004 год, которых там больше сотни. Однако, получается, что это – первая книга данного автора, и потому к ней вряд ли можно применять столь жёсткие требования. Для первой книги данная работа просто великолепна. Но – именно в плане обзора. Тонкие моменты автором пока не поняты, не прочувствованы, и не стали выношенным собственным убеждением. Это еще впереди.

    Теперь я отойду от данного автора и посмотрю на проблему несколько шире. Замечу, что до 2006 года обо мне никаких откликов в печати не было. Первые отзывы появились в связи с моим участием в конференции в ЛГУ в 2006 году. Тогда мнение критика было довольно ехидным, проблема славянской письменности ему виделась исключительно в плане националистических построений России, сбросивших путы тоталитаризма, а мои доказательства ставились в один ряд с сочинениями авторов однодневок, причем авторов, скорее всего не вполне здоровых психически.

    Замечу, что позже, с марта 2009 года, данный стиль, но к тому же сопряженный с прямыми оскорблениями в мой адрес, подхватили авторы пяти созданных против меня сайтов. В первый же год они заочно поставили мне кучу диагнозов, один страшнее другого, и с удовольствием ждали моей кончины. Позже они об этих диагнозах благополучно забыли (ибо, если хотя бы один был верен, меня уже не было бы в живых), но перешли на другую тему – стали говорить, что я занимаюсь лженаукой. Иными словами, все остальные эпиграфисты занимаются наукой, и только я, читая так, что результат оказывается много лучше, чем у других – лженаукой. Тогда стало ясно, что мои оппоненты – просто нанятые конкурентами или противниками русской культуры сетевые хулиганы, на которых не стоит реагировать. Всё же от них была некоторая польза – они знакомили читателей с критикой в мой адрес, а также с моими последователями.

    Но попадались и друзья. К сожалению, ряд их статей был опубликован в книгах, изданных самиздатом – без места и года издания. На них нельзя было сослаться. Да и уровень их научного исследования оказывался достаточно низким, не выше школьного или, иногда, студенческого. От такого сочувствия иногда становилось не по себе.

    Так что если первый период реакции общественности оказался полным молчанием, то второй – необоснованной критикой и неуклюжей дружеской поддержкой. Я же всегда полагал, что это – только начало. Нужно время, чтобы разобраться.

    И это время наступило. С 2008 года я смог провести в ЛГУ три Международных конгресса, в этом году я провожу региональную конференцию с международным участием уже в Москве. К этому моменту мной опубликовано 14 монографий и порядка 750 статей по проблемам славянской письменности. И теперь уже пошли иные отзывы в печати. Первым сослался на мою брошюру «Славянская мифология и очень древние надписи» (М., 1998 год) украинский исследователь И.Н. Рассоха на своём сайте в 2007 году. Это была нормальная ссылка, без ёрничанья и критики. Самого исследователя, который пока делает первые шаги в эпиграфике, я бы отнёс тоже к авторам обзоров, которые пока не читают надписи самостоятельно.

    Так что книга И.Ю. Додонова, которая примерно на треть посвящена изложению моей позиции, как раз относится к этому третьему этапу. Я попал в поле зрения авторов разных обзоров (разумеется, я не отслеживаю всех книг, которые выходят по тематике славянской письменности), и они постарались изложить те идеи, которые я опубликовал. Могу лишь сказать, что если Додонов познакомился только с одной моей книгой, а у А.И. Асова – с девятью, то на изложение работ Асова у него должно было бы уйти примерно в 9 раз больше разделов, чем на изложение моего материала. А реально материал Асова представлен всего лишь вдвое полнее, чем мой. Из этого я делаю вывод (пока очень прямолинейный), что моя книга, по меньшей мере, в 4,5 раза информативнее книги Асова. Мне это весьма льстит. Замечу, что это была моя первая книга, выпущенная в твёрдом переплете. До этого у меня было 3 брошюры и 2 монографии в мягкой обложке, Додонову не известные.

    Заключение.

    Полагаю, однако, что уже недалеко и до четвертого этапа, когда мой вклад в эпиграфику начнут оценивать опытные эпиграфисты. Всему своё время. Ведь у них вскоре начнётся кризис жанра, и они с удовольствием начнут переключаться на те объекты, которые исследую я. Но они из-за академического пренебрежения упустили уже почти два десятилетия, и теперь оказались в положении догоняющих. За всё нужно платить, и за отсутствие интереса к жгучим проблемам – в частности.      

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову