Теоретические положения эпиграфики

Чудинов Валерий Алексеевич


Неявно эти положения в эпиграфике существуют уже давно. Однако необходимо их обсудить совершенно явно и доказательно.

Оглавление:
  • Теоретические положения эпиграфики
  • Для чего нужны услуги эпиграфиста
  • Содержание надписи
  • Понятие азбуки
  • Трудности чтения или соответствия между буквой и звуком
  • Понятие письменности
  • Типы (системы) письма
  • Является пиктография типом письма?
  • Виды письма
  • Организация письма
  • Орфография и транслитерация
  • Понятие эпиграфики
  • Методика эпиграфического анализа
  • Окончательная проверка результата
  • Понятие эпиграфического «чтения»
  • Дешифровка новых видов письма
  • Литература
  • Теоретические положения эпиграфики

    Неявно эти положения в эпиграфике существуют уже давно. Однако необходимо их обсудить совершенно явно и доказательно.

    Понятие надписи. Основным понятием эпиграфики как науки является понятие надписи. В принципе, самым лаконичным было бы такое определение эпиграфики: эпиграфика является наукой о надписях.

    Удивительно, но в обстоятельной монографии А.А. Медынцевой (МГР) понятие надписи как таковой не обсуждается. Хотя говорится следующее: «Наиболее простой и важной для памятников эпиграфики является классификация по материалу, на который нанесена надпись, и способу написания, так как во многом от материала и способа написания зависит и внешний облик надписи, и форма букв, являющихся вехами для датировки» (МГР, с. 13). И далее следует классификация Б.А. Рыбакова, учитывающая различные материалы и технику нанесения надписи. Из них можно подумать, что основное в надписи – ее материал, то есть надпись – сугубо материальное образование, подобно земле, воде, растительности и животному миру.

    Между тем, это в определенном смысле неверно. Человеческая мысль кодируется языковыми средствами, которые до некоторой степени более материальны, чем мысль, но и сами эти языковые средства, то есть слова и предложения разбиваются на отдельные части. Эти части в устной речи передаются через фонемы, в письменной – через буквы. И фонемы, и буквы – более материальны, чем слова и предложения, это – материя языка, их уже можно записать, скопировать, воспроизвести, но они тоже не являются природными образованиями. Они схожи с природными объектами, то есть со звуками и неоднородностями поверхности в природе, но отличаются системным характером, придуманным человеком. Таким образом, хотя они действительно материальны, но эта материя вторичная, социально обусловленная. В этом смысле их можно сравнить с искусственными водохранилищами, насыпными холмами, защитными лесопосадками и даже с городами, которые с точки зрения физической географии представляют собой искусственные регулярно расставленные скалы на земляной равнине.

    В любой надписи существует материальный и духовный компонент. Материальный компонент – это материал надписи, качество и способ обработки поверхности. Социальный или общественный компонент – это принадлежность надписи к той или иной системе письма. Но не только это делает надпись надписью. Хотя материал может нам поведать о ряде технологий, применяемых в то или иное время, но он не содержит сообщения, присущего надписи, то есть той мысли, которую автор надписи хотел передать своему адресату. А именно эта мысль на понятном в наши дни русском языке и является конечным результатом деятельности эпиграфиста. Так что надпись содержит нечто большее, чем только знаки письменности, она всегда содержит некоторую человеческую мысль. Бессмысленных надписей не бывает, скорее всего они свидетельствуют о бессилии эпиграфиста, допустившего какие-то эпиграфические ошибки. Иными словами, надпись идеальна по своей природе, хотя облечена в материальную форму.

    Отсюда можно перейти к определению надписи: надпись – это краткая мысль на языке определенного этноса определенной эпохи, облеченная в материальную форму знаков определенной системы письма. Такое понимание позволяет сразу исключить из числа надписей тамги (знаки собственности), как и любые другие метки, не содержащие сообщения. Но отсюда вытекает и основная цель эпиграфиста, которая на эпиграфическом жаргоне передается как «чтение». На самом деле, заказчику интересна не фонетическая сторона надписи, выявляемая фазой чтения, а смысловая сторона, содержание надписи. Иными словами, «чтение» надписи, это выявление и фонетической и, что гораздо важнее, смысловой ее стороны. Или, говоря иначе, выявление мысли автора надписи, вложенной им в его письменное сообщение.

    Надпись является кратким текстом, протяженностью от одного слова до нескольких десятков слов, очень редко до сотни слов. Как правило, это – назывные предложение, например, БАБИНЪ ПРЯСЛЕНЬ, ДОЛОТО, СВЕРЛО, МСТИСЛАВЛЬ КОРЧАГЪ, НАУМЪ. Редко надпись бывает оформлено как несколько законченных предложений: А СЕ ЧАРА КНЯЗЯ ВОЛОДОВОВА ДАВИДОВИЧА. А КТО ИЗ НЕЕ ПЬЕТ, ТОМУ НА ЗДОРОВЬЕ. А ХВАЛЯ БОГА СВОЕГО ОСПОДАРЯ ВЕЛИКОГО… – итого 20 слов (МГР, с. 107). Впрочем, в весьма редких случаях возможно и целое молитвенное повествование: ГОСПОДИ, ПОМОЗИ РАБОМА СВОИМА НАРЬЧЬНЪМА ВЪ СВАТМЬЕ ХРЬЩНИИ МАРИИ И ХРЬСТИНЕ, В МИРЕ ЖЕ МИОСЛАВЛНЕ СЪ СТАРЕЙШЬЮ ДЪЧЕРИЮ. АМИНЬ (МГР, с. 192), 19 слов.

    Надпись не обязательно должна быть древней. Современные тексты реклам, объявлений, предложений о продаже и покупке квартир, названий товаров и т.д. вполне подходят под понятие надписи. Единственно, почему их не заказывают прочитать эпиграфистом – это полная понятность знаков обычным гражданам. Однако при сомнениях в чтении или понимании вполне можно было бы обратиться к эпиграфистам.

    Для чего нужны услуги эпиграфиста

    Надпись должна быть выполнена не вполне понятными или не вполне узнаваемыми знаками, чтобы потребовалось вмешательство эпиграфиста. Например, старшее поколение нынешних россиян, не знакомое с компьютером, может не понять надпись Яndex. Если бы все буквы были кирилловскими или латинскими, на нее можно было бы не обратить внимания, но немыслимое сочетание тех и других заставляет поломать голову. Как правило, эпиграфистом в данном случае выступает представитель более молодого поколения, который не только уверенно читает слово Яндекс, но и проясняет смысл этого слова: название одной из компьютерных информационно-поисковых систем.


    Рис.5. Не вполне узнаваемые буквы и надписи

    Тем более это относится к более раннему времени. На рис. 5 я воспроизвожу подобные надписи, имеющие скрытые трудности. На рис. 5-1 изображен серебряный сосуд из Новгорода, на котором все буквы понятны (хотя начертания первой буквы М и нижней Л непривычны, в наши дни так не пишут), но их чтение в строку дает странный текст: МАМЮ СЛР. Он бессмыслен, но не потому, что его задумал таким автор надписи, а потому что читать следует не по строкам, а по столбцам. Тогда читается текст МАСЛ МЮР, что может означать МАСЛО МЮРО, то есть МАСЛО как МИРО, которым производится МИРОПОМАЗАНИЕ. Буквы Л вместо ЛО и Р вместо РО означают при этом, что буквы понимаются тут как силлабографы, то есть, обозначают слоги. Разумеется, обычный читатель не готов ни к такому начертанию букв, ни к их чтению в столбик, ни к пониманию букв как слогов, и чаще всего не знает, что раньше слово МИРО писалось как МЮРО. На надписи 5-2, деревянном ведре из Новгорода, странно начертание угловатой буквы С, буквы М с большой правой диагональю, буквы Е без верхней перекладины, расчлененного начертания букв Н (к тому же в форме латинской N) и А. Всё вместе читается вроде бы СМЕНА, но опять-таки буква С – это не буква, а слоговой знак с чтением СЕ, и всё вместе означает имя владельца в родительном падеже, СЕМЁНА. На надписи 5-3 весьма странно для современного глаза выглядят не только буквы Е без верхней перекладины, но и расчлененные буквы Л и П, а первая буква П выглядит как Г; читается вроде бы АКЕЛ ЕГСКПА, что на первый взгляд обозначает бессмысленный набор звуков, однако эпиграфист скажет, что опять не учтены слоговые чтения некоторых букв, и что тут на самом деле написано АКЕЛЫ ЕПИСКОПА, то есть, нечто принадлежит ЕПИСКОПУ АКЕЛЕ. Выше мы уже говорили о таком периоде консонантного написания слов. На рис. 5-4 буквы М, А, Р изображены с разрывами, вторая буква Н имеет правую мачту длиннее левой, буква Ц выглядит, как современная Ч, а буквы Н на самом деле означают И. Так что там, где наш современник прочитал бы МАРННЧРН, опять развел бы руками от непонимания текста, эпиграфист дал бы иное чтение, МАРИИ ЦРН, то есть, МАРИИ ЧЕРНИЦЫ, МАРИИ МОНАХИНИ. Здесь мы уже имеем пример более сильного сокращения слова. Наконец, на трубчатой кости написано нечто совершенно непонятное: ГБСВЧЕА. Здесь автор надписи использовал известное в его время сокращение, ГБ = ГОСПОДЬ БОГ, а в следующем слове букву Е поставил после, а не перед буквой Ч. Так что значение этой надписи ГОСПОДУ БОГУ СВЕЧА.

    Итак, как видим, в профессию эпиграфиста входит знание необычного начертания букв, возможность их расчленения и написания по столбцам, наличие странных сокращений некоторых слогов или даже целых слов (например, ГОСПОДЬ, БОГ) до одной буквы, возможность перестановки букв в слове. Кроме того, некоторые слова теперь пишутся иначе, чем прежде (МИРО вместо МЮРО), другие вышли из общелитературного языка, хотя понятны верующим (ЧЕРНИЦА как МОНАХИНЯ). Я показал здесь не максимальные эпиграфические трудности, но и приведенных понятно, чтобы понять, что эпиграфист выполняет как бы роль письменного переводчика с малознакомых начертаний и смыслов на современные и потому понятные.

    Содержание надписи

    В эпиграфике имеется более или менее последовательная классификация надписей со стороны их содержания. С этой точки зрения надписи можно поделить на надписи изготовителей артефакта, надписи потребителей артефакта и надписи третьих лиц.

    Изготовители артефакта, начиная с палеолита и кончая Средневековьем, обычно указывали место изготовления, название предмета и иногда давали некоторые пояснения или инструкции. Место понималось весьма своеобразно: называлась мастерская того или иного храма (Макоши, Мары, Рода или Яра). Место в нашем понимании, то есть, город или страна, как правило, не обозначались; либо давалось очень широкое наименование, например, РУСЬ ЯРА. Время в нашем понимании, то есть, дата изготовления, тоже отсутствовало; давалось очень широкое понимание, например, МИР ЯРА. Возникает предположение, что пространство и время в нашем нынешнем понимании тогда еще не сформировались; время давалось как мир того или иного бога, равно как и пространство – как наименование местности. Это, видимо, было обусловлено тем, что в разных географических точках храмы основных богов вырабатывали весьма одинаковую продукцию, и важно было различить именно это. Так, храм Макоши изготавливал украшения, храм Мары – погребальные и кладбищенские изделия, храм Рода – инструменты, храм Яра, очень разнообразную, но более позднего вида продукцию.

    Далее следовало наименование предмета, например, БИВЕНЬ МАМОНТА, БИТА, НОЖ БОКОЗУБЫЙ, КОРОМЫСЛО ВЕСОВ, МОЛОТОК, ПИКА, КРУДИЛО (БУМЕРАНГ). Пояснения давались, например, такого рода: на бивне указывалось местоположение кисти для охвата орудия; это место помечалось словом РУКА.

    Надписи изготовителя обычно делались менее броскими, чем основные надписи камней или изделий, и часто более мелким шрифтом. Со временем шрифт, особенно на керамике, становится мелким и мельчайшим.

    Надписи потребителя отражали его потребности. Чаще всего встречаются так называемые владельческие надписи, называющие имя одного или нескольких владельцев. Так, на подписных пряслицах часто пишется имя пряхи, а в прядильных мастерских – имя прях бригады, где, вероятно, пряхи трудились поочередно, так что каждая из них владела пряслицем в свою рабочую смену. Кроме того, существуют разного рода памятные надписи, например, что какое-то изделие подарил женщине ее жених, муж, свекор. Могут быть и молитвенные обращения к богу, то есть вотивные надписи.

    Надписи третьих лиц обычно не относятся ни к надписям изготовителей, ни к надписям потребителей. Например, паства или писцы процарапывали граффити на штукатурке церковных стен. Естественно, что они не являлись ни изготовителями храмов, ни духовными лицами в качестве владельцев христианских церквей, а потому содержание их более разнообразно. Иногда они могут передавать интересные исторические подробности.

    Понятие азбуки

    Это понятие известно лингвистике; Вяч. Вс. Иванов определяет его так (правда, называя «алфавит»): «АЛФАВИТ (греч. alphábetos, от названия двух первых букв греческого алфавита – альфа и бета, новогреческая вита) – система письменных знаков, передающих звуковой облик слов языка посредством символов, изображающих отдельные звуковые элементы. Изобретение алфавита позволило делать запись любых текстов на любом языке без обращения к их значению (в отличие от систем письма, использующих идеограммы – письменные обозначения понятий и логограммы – письменного обозначения слов), что сделало возможным повсеместную фиксацию, хранении и передачу самых разнообразных текстов на любых естественных языках, способствовало распространению грамотности и других достижений европейской цивилизации» (ИВА, с. 29). Заметим, что понятие «система» совершено не предусматривает ее фиксацию на каком-то носителе в виде последовательности письменных знаков и потому не оговаривается в данном определении. Так что, согласно Иванову, система может существовать, а ее письменное выражение в виде обусловленной последовательности букв – нет. Такое понимание вполне приемлемо для лингвистики, ибо если нет системы знаков, то, разумеется, не может быть и письменности, но не годится для эпиграфики, которая всегда имеет дело с надписями. Поэтому я постараюсь дать иное определение, через эпиграфические понятия.

    АЗБУКА (алфавит, абецедар, футарк, складник, силлабарий) – надпись, состоящая из совокупности знаков, передающих репертуар данной письменной системы в определенной последовательности. Как правило, азбука либо нечитаема (даже начало кирилловской азбуки непроизносимо – АБВГДЖЗ…), либо читаема, но передает бессмысленные слоги (БАВАГАДАЖАЗА…), либо каждому знаку из репертуара придумано произвольное слово (АЗ БУКИ ВЕДИ ГЛАГОЛЬ ДОБРО ЕСТЬ…), и хотя некоторые энтузиасты пытаются вычитать из последовательности этих слов некоторое послание, все эти попытки выглядят как определенные натяжки. Для эпиграфиста каждая из найденных археологами азбук – неполная, с локальными нарушениями порядка, с не вполне стандартными начертаниями отдельных знаков – подарок судьбы, поскольку передает усилия филологической мысли определенного времени, стремление к выделению либо наиболее используемого, либо полного репертуара знаков письма и его упорядочению. Иными словами, азбука – это выполненное в виде надписи осмысление определенной системы письма как фиксированной последовательности знаков.

    В ряде случаев азбука может члениться на отдельные фрагменты, как это имеет место в германских футарках, которые состоят из аттов (октав) по 8 знаков. Старшие руны имеют 3 атта, младшие 2, а англо-саксонские – 4. Поскольку тенденция развития футарка направлена в сторону уменьшения числа знаков в футарке со временем, англо-саксонские руны, где число знаков может доходить до 33, могут рассматриваться не только как стадиально наиболее древние, но и соответствовать очень богатой фонетике древнего германского языка, близкой к фонетике славянских языков. Именно в футарках ярче всего проявляется непостоянство азбуки и по числу, и по начертанию знаков, где возможно их неполное изображение и даже присутствие только их отдельных элементов («пунктирные руны»). Так что трансформация азбук во времени, видимо, всеобщая тенденция, отражающая (с некоторым запозданием) эволюцию определенного вида письменности.

    Еще раз отмечу, что азбука, с которой имею дело эпиграфисты, отличается от той, к которой мы привыкли при изучении иностранного языка, ибо современная азбука представляет собой не надпись в строку, а таблицу. Как правило, по вертикальной оси у нее идет последовательность букв, то есть собственно азбука, тогда как по горизонтали имеется, по крайней мере, 4 начертания буквы (два печатных, прописное и строчное, и два рукописных, заглавное и строчное), ее название, числовое значение, а также чтение (часто не одно). Поэтому у современного читателя с понятием азбука связано именно представление о подобной таблице. Эпиграфисты таких азбук не находят.

    С другой стороны, можно отметить и совершенно абстрактное понимание алфавита. Так, например, Т.А. Амирова (которая в науке о письме не произносит даже наименование эпиграфики), даёт такое понимание этого термина: «Алфавит – это перечень фигур, или графических знаков, служащих для построения и различения плана выражения функциональных единиц письменного языка (например, русский, латинский, греческий, арабский алфавиты, алфавит деванагари, китайская иероглифика, клинопись и т.п.)» (АМИ, с. 40). Получается, что под алфавитом понимается и буквенное, и консонантное, и слоговое, и логографическое письмо. Иными словами, для нее письмо – это некий произвольный репертуар знаков, связанных с этносом. Но алфавит, как мы показали прежде, это прежде всего система букв, которая возникает довольно поздно, путём коллективных усилий многих лингвистов.

    Трудности чтения или соответствия между буквой и звуком

    В принципе, каждая буква алфавита должна отражать определенный звук, а каждому звуку данного языка соответствовать определенная буква. Заметим, что для большинства европейских языков так и есть, хотя в каждом языке имеются свои исключения. Во-первых, существуют так называемые «немые» буквы, которые пишутся, но не произносятся (хотя могут влиять на произношение других букв). В качестве совершенно непроизносимых можно отметить наличие французской буквы t в конце слов или наличие в дореволюционном русском правописании концевого твердого знака Ъ. В слове «тушь» знак Ь вовсе не означает смягчение предшествующего согласного звука, а служит только для демонстрации женского рода. А вот конечная английская буква Е, или русская Ь уже влияют на произношение предшествующего звука.

    Во-вторых, имеются буквы, входящие в состав сложного знака, например ch и sh в английском языке, cz и sz в польском языке, sch и tsch в немецком языке, где каждая буква внутри сочетания не имеет собственного чтения, а читается только сочетание. Также имеют особое чтение сочетания гласных в английском языке, например, ЕЕ читается как долгое И, а ОО – как У.

    В-третьих, напротив, существуют буквы, которые означают сразу два звука, например, в русском языке слоги я, ё, е, ю, или сложные согласные ц, ч.

    В-четвертых, существуют лигатуры, которые соединяют буквы, чтобы дать новое звучание, например, лигатура Æ в латинском языке или Œ во французском. Однако некоторые лигатуры не бросаются в глаза. Так, например, лигатура  в этрусском языке может быть прочитана и как AN, и как NA, однако она выглядит как буква А с косой перекладиной. Здесь также одна буква соответствует сразу двум звукам.

    В-пятых, одна и та же буква может читаться по-разному в зависимости от окружения, Например, буква А в английском языке читается как А в закрытом слоге и как ЭЙ в открытом, так же буква I может быть прочитана и как И, и как АЙ. В русском языке буква Г на конце слова читается как К, Д – как Т, Ж – как Ш, З – как С и т.д.

    В-шестых, в ряде языков приняты сокращения, например, в русском языке слово БГ обозначает слово «бог», сочетание IС ХС означает «Иисус Христос» и т.д.

    В-седьмых написанные буквы могут обозначать цифры, так что, например, надпись CMLVIII означает не труднопроизносимое слово ЦМЛВИИИ, а цифру 958.

    В-восьмых, в некоторые шрифты возможны вкрапления букв из других алфавитов, например, в немецком языке применяется греческая буква ß, означающая ss, в русские руны Рода (протокириллицу) возможны вкрапления слоговых знаков из руницы, например, лигатура  со смыслом БОГЪ.

    Если учесть, что в древних текстах могут содержаться и дополнительные трудности, например, наличие выносных букв, отсутствие деления строки на отдельные слова, наложение орнаментальных хвостов букв друг на друга и т.д., становится понятно, что последовательное применение всех этих особенностей делает акт чтения весьма запутанным. При этом ряд таких условностей рядовому читателю, пытающемуся самостоятельно прочитать древние тексты, остаётся неизвестным, и единственным профессионалом остаётся эпиграфист.

    Понятие письменности

    Это понятие также известно лингвистике. Его определение дает И.М. Дьяконов: «ПИСЬМО – знаковая система фиксации речи, позволяющая с помощью начертательных (графических) элементов передавать речевую информацию на расстоянии и закреплять ее во времени. Первоначально для передачи информации использовались другие способы, например, пиктография, бирки, зарубки, вампумы, кипу и т.д. Собственно письмо вырабатывается в раннеклассовом обществе в связи с усложнением хозяйственной жизни» (ДЬЯ, с. 375). Если с общим определением письма вполне можно согласиться, то положения второго и третьего предложений, до сих пор разделяемые большинством ученых, кажутся некоторой кабинетной гипотезой XIX века, когда эпиграфических данных было собрано еще немного. Вообще говоря, бирки, зарубки, вампумы, кипу, рабоши, узелки на платках и прочие формы фиксации некой информации являются мнемоническими средствами, то есть, напоминанием о каких-то фактах, известных только автору насечки или узелка. Многие из этих средств существуют и по сей день, хорошо выполняют свои функции и потому не вытесняются и не могут быть вытеснены письмом, поскольку предназначены для иных целей. Что же касается пиктографии, то она со временем только развивается, и современные знаки дорожного движения, обозначения на спортивных сооружениях, некоторые вывески современных магазинов, маркировки в виде рисунков слов «осторожно, бьется», «боится сырости», «верх», «европейский сертификат экологического качества», обозначения «вход в автобус», «выход из автобуса» и т.д. представляют собой весьма привычные пиктограммы. Они могут быть переведены на любой из современных языков (хотя и не вполне точно) и призваны как раз заменить буквенные надписи для того, чтобы не повторять одну и ту же надпись на разных языках. Пиктография является уже не мнемоническим средством, а действительно «рисунчатым письмом», и в каком-то смысле – предшественником анимационного кино. Ее можно поставить в один ряд с такими средствами передачи информации, как пантомима, мимика, танец, жестикуляция. Всё это – вспомогательные языки человечества, ограниченные, однако, в своих возможностях. Всех их можно рассматривать не как предшественников человеческой звуковой речи, а как неких младших братьев, в качестве параллельных, но очень специфических средств передачи информации. Некоторые из них, например, жестикуляцию, уже начала изучать лингвистика в разделе «паралингвистика».

    Но особенно удивительно читать положение о позднем возникновении письменности – раннеклассовое общество возникает только в эпоху бронзы, тогда как надписи относятся к гораздо более раннему сроку. Не буду ссылаться на свои собственные чтения, относящиеся к разным эпохам каменного века (массив надписей составляет несколько сотен), поскольку пока этот материал хотя и введен в науку, но не получил в ней однозначной оценки; сошлюсь на исследования Мэри Сеттгэст 1979 года (SET). К моменту написания этих строк со дня публикации ее статьи прошло уже более 30 лет – срок вполне достаточный для всесторонней оценки. Вот что она писала (перевод с английского – мой): «Давно отмечалось, что красивая наскальная живопись пещеры Мадлен включала не только графические изображения животных и других вещей, но и несколько уединенных письменных символов. Если бы Вы перестроили индийские, греческие или Рунические знаки так, чтобы заставить идентичные или подобные символы выстроиться в линию друг с другом, вы бы увидели, что эти системы письма и символы в пещерах, были чрезвычайно идентичны.

    Этот вывод ошеломляет! Невозможно избежать осознания того, что графические символы искусства эпохи Мадлена, созданные 20000 лет назад были теми, которые явились базой для создания ранней рунической, греческой и индийской системы письма. Мой вопрос таков: являлись ли пещеры тем местом, где люди начали практиковать искусство письма? Существовала ли письменность 20000 лет назад?» (SET, р. 366). Меня этот вывод не ошеломил, поскольку имеются многочисленные примеры и более ранних надписей; однако он ошеломляет саму исследовательницу только потому, что наука еще не готова признать существование письменности в ту эпоху, когда никакого классового общества не существовало.

    Она приводит пример надписи из пещеры Мадлен в сопоставлении с другими видами письма.


    Рис.6. Знаки на пещере Мадлен (а), греческие (b), индийские (с) и рунические (d)

    Естественно, что данный пример оказалось нетрудно атрибутировать (вид письма – руница, имеется несколько лигатур) и прочитать (ЧУВ, с. 503):


    Рис. 7. Авторское чтение надписи пещеры Мадлен

    Здесь первая строка – оригинальный текст, вторая – разложение лигатур, третья – транскрипция знаками руницы, четвертая – транслитерация буквами кириллицы. Опять-таки, данный пример я привожу не как единичное или оригинальное чтение, а как образец одного из рядовых чтений большого массива палеолитических надписей. К сожалению, пока академическая наука ни саму возможность палеолитического письма, ни существование руницы, ни русский язык как древнейший в мире по разным причинам не признает. Хотя уже активно и не отрицает. Полагаю, что это – разумная позиция. Время покажет, что именно в данных чтениях можно будет принять в науку, а что – отбросить как ошибочное. Я бы хотел обратить внимание именно на то, что только повседневная эпиграфическая работа может либо подтвердить, либо опровергнуть многие лингвистические положения XIX века.

    Естественно, что с позиций эпиграфики можно было бы дать несколько иное понимание письменности. ПИСЬМЕННОСТЬ – фиксация речи графическими знаками, представляющими собой искусственно созданные неоднородности на различных поверхностях в виде надписей или развернутых текстов. Фиксированная знаками речь может быть передана в пространстве и времени. Знаки представляют собой отображение или целого слова (логография), или слога (силлабография), или согласного звука (консонантное письмо), или любого звука (фонетическое или буквенное письмо).

    Типы (системы) письма

    Письмо существует как логографическая, силлабографическая (включая консонантную) и фонографическая (буквенная) система. Их уместно называть типами письменности.

    Логографическая система – это письмо целыми словами. Классическими примерами являются китайские и египетские иероглифы. Однако китайские иероглифы весьма геометризованы, тогда как египетские выглядят как различного рода изображения. Это дало повод более двух веков считать, что логографическое письмо произошло от пиктографического (рисунчатого), хотя прямых доказательств этого найдено не было. Более того, блестящий знаток западносемитских систем слогового письма, куда, в конце концов, было отнесено и классическое иероглифическое письмо, египетские иероглифы, Джей Гельб, писал: «Ни один из знаков семитского письма не имеет формы, которая бы явно указывала на его первоначальный рисуночный характер» (ГЕЛ, с. 273).

    Между тем, появляется всё больше доказательств полагать, что логографическое письмо возникло позже слогового, поскольку ранние слова не превышали размера слога. Даже египетское письмо, по мнению Дж. Гельба, не было чисто логографическим: «На протяжении всей своей многовековой истории египетское письмо оставалось словесно-слоговым (лого-силлабическим), то есть употребляющим как знаки для слов (логограммы), так и знаки для отдельных слогов (силлабограммы). Термин «силлабарий», применяемый нами для обозначения египетских фонетических (несемантических знаков), следует понимать в его самом обычном смысле, то есть, как систему, содержащую слоговые знаки» (ГЕЛ, с. 279). Кроме того, практически все слоговые письменности мира пользуются абстрактными, а не изобразительными знаками для слогов. Поэтому есть веские основания считать, что логографическая письменность появилась в качестве стилизации слоговых знаков и их лигатур изображением различных близких к ним по внешнему виду вещей. Большим недостатком подобной системы является неоправданно большой запас различных знаков (иероглифов), подлежащих запоминанию. Обычный человек в состоянии усвоить лишь небольшую часть из этого запаса, достигающего количество в десятки тысяч и даже сотню тысяч знаков.

    Силлабографическая система письма – письмо слогами. А.М. Кондратов предпочитает называть его силлабическим письмом, отмечая, что название восходит к греческому слову syllable – слог (КОН, с. 445). Иными словами, один знак этой письменности изображает один слог. По всей видимости, это и есть наиболее древний вид письма, о происхождении которого можно лишь строить некоторые предположения (ЧРР, с. 235-247). Поскольку любое слово членится на слоги, слоговые знаки можно считать наиболее естественными минимальными единицами письма. Слоговая письменность легко усваивается детьми (склады позволяют научиться читать быстрее, чем буквы), а на письме любое слово передается 2-3 знаками, что позволяет создавать очень экономные по количеству знаков тексты. Для славянских языков слоговая письменность была особенно удобно в тот период, когда в них действовал закон восходящей звучности и закон открытого слога. Величина силлабария существенно меньше, чем репертуар иероглифов, и обычно составляет от 7-8 до порядка 10-12 десятков знаков, что всего лишь в 2-4 раза превышает объем азбуки. Так что заучить силлабарий оказывается вполне возможным даже детям.

    В некоторых языках наличие гласного звука после согласного несет не столько лексическую, сколько грамматическую семантику, и поэтому вполне определяется контекстом. В этом случае можно писать только одни согласные, добавляя гласные по смыслу, что образует консонантную систему письма. Таковы, например, семитские языки, арабский и иврит. В некоторых случаях отдельными знаками писали и по-русски, например, в средние века КНЗ ВСВЛД – «Князь Всеволод», или в ХХ веке композитор ПРКФВ – Прокофьев.

    Буквенная система письма – письмо знаками для отдельных звуков, каждый из которых никакой семантики не может нести в принципе. Деление слова на звуки – вещь очень абстрактная, слово, произнесенное по отдельным звукам, мало узнаваемо, поэтому такая система письма появляется позже всего. Однако надежных данных о времени появления этой системы нет. И.М. Дьяконов называет это письмо алфавитным и полагает, что историческим родоначальником его является древнесемитское (финикийское), однако тут же оговаривается, что это письмо было консонантным (ДЬЯ, с. 377). Имеются данные, что наиболее древними буквенными надписями оказываются протокирилловские (ЧУВ). Название «алфавитное» к нему может подойти только на наиболее поздних ступенях, когда создаются алфавиты. Однако буквенное письмо на ранних ступенях развития алфавитов еще не имело, а репертуар знаков мог передаваться, например, азбучными молитвами.

    Утрата прямой связи между буквой и звуком привело к необходимости введения особой разновидности буквенного письма, так называемой фонетической транскрипции. Здесь число знаков было расширено как за счет заимствования их из разных алфавитов, так и за счет лигатур или изобретения новых графем.

    Является пиктография типом письма?

    В большинстве исследований в качестве отдельного типа письма упоминается пиктография. Однако имеются и другие точки зрения. Так, например, И.М. Дьяконов отказывает пиктографии в праве называться письмом. Он пишет: «Настоящее письмо возникает только там, где фиксируется именно речь, где каждое слово в речи и все грамматические отношения между словами находят своё воспроизведение в начертательных знаках и, таким образом, воспроизводят не только общий смысл сообщения, но и его дословное содержание» (ДЬО, с. 9). Я целиком поддерживаю эти соображения.

    Вместе с тем, имеются и несколько иные позиции. Вот что пишет о резоне И.М. Дьяконова Л.Р. Зиндер. «Безоговорочно принять точку зрения И.М. Дьяконова нельзя – и вот по каким соображениям. Ситуация, при которой человек оказывается вынужденным прибегнуть к пиктографии, совпадает с той, когда он вынужден обращаться к любому виду письма. Это, как указывалось выше, ситуация, когда воспользоваться устной формой речи невозможно по тем или иным причинам. Кроме того, и речь тех времен, как говорилось выше, едва ли отличалась строгой организованностью». В конце концов, Зиндер приходит к выводу: «Можно сказать, что пиктография не передает речь, а замещает ее» (ЗИН, с. 47). Иными словами, с рядом оговорок и он признает отсутствие пиктографии в качестве именно речевого ПИСЬМА, хотя ее, разумеется, можно отнести к замещающим видам графики.

    Понимание пиктографии как определенного типа письма привело в одном случае к весьма странному результату. Речь идёт о деятельности эпиграфиста-любителя А.Г. Егурнова, который отождествлял рисунки и знаки речи напрямую. Он писал: «Первоначально славянское письмо, как и письмо других народов, состояло из схематического изображения тех живых существ и предметов, среди которых протекала и развивалась их жизнь» (ЕГУ, с. 5). И почти каждое изображение он читает так: выделяет фрагменты изображения, называет их, склеивает и подгоняет под видимый смысл. Например, надпись на монете и Волатерр: «Кратко рисунчатое письмо читается: «1 (один) ДУБ-ЕЛЬ (звучит почти как рубель-рубль) РУЧКА (щит) ЗАЩИЩАЕТ СЕМЕЛО (семена)». Предметно-буквенная надпись является как бы заголовком и в современном звучании читается: ОДИН ДУБЕЛА БОЛЬШОЙ РУССКИЙ КУПЕЦ» (ЕГУ, с. 66-67). Возникает вопрос, откуда Егурнов знает, что дубина в качестве изображения должна читаться не ДУБИНА, а ЕЛЬ-ДУБ или ДУБ-ЕЛЬ (почему не КЛЁН-КЕДР или не БЕРЕЗА-ОСИНА)? И почему если нарисован щит, то его следует понимать как глагол, а не как существительное? С другой стороны, слово «купец» во всех его дешифровках он получал, когда видел обнаженный пупок персонажа, который у него назывался ПУПЕЦ; но тут в предварительном чтении нет ПУПЦА, но он появляется в окончательном, зато окончательном варианте не обыгрывается слово СМЕЛО. Из этого можно понять, что и вычленение фрагментов изображения, и их название, и переход от них к словам подстрочника, и переход от подстрочника к окончательному чтению у Егурнова совершается ПРОИЗВОЛЬНО. Это – не чтение, а подгонка под то, «что получится».

    Виды письма

    Внутри той или иной системы или типа письма можно различать конкретные виды письма, то есть, письмо того или иного этноса, или, точнее, того или иного языка.

    В наши дни для отличия одного вида письма от другого достаточно буквально одной буквы. Так, русские и болгары исторически пользовались кириллицей, однако в ходе языкового развития звук Ы из болгарского языка исчез. Соответственно перестала использоваться и буква Ы. Таким образом, болгарская азбука стала на одну букву короче. А в XVIII веке Карамзин добавил в русский язык букву Ё. Кроме того, в русском появилась и буква Э, которая совсем не нужна в болгарском, ибо там так произносят букву Е. Так что теперь различие составляет три буквы, и болгарское гражданское письмо содержит всего 30 букв.

    Зато в белорусском алфавите вместо буквы И используется I, буквы Ё и Ы вполне известны (причем буквы Ы употребляется гораздо чаще, чем в русском языке), есть и буква Э, и даже неизвестная русскому языку буквы У краткое, то есть, Ў. Тем самым, отличие от русской азбуки будет и по числу, и по виду некоторых букв.

    Возможно, что такие тонкие различия существовали и в средневековых, и в античных алфавитах, однако сейчас, когда эпиграфисты обладают небольшим числом надписей на них, их трудно отличить друг от друга, и потому их обычно объединяют в более крупный вид письма, считая письмо близких этносов лишь разновидностью этого основного вида.

    Разновидности письма. Внутри каждого вида письма могут существовать еще разновидности. Например, кириллица имела несколько разные начертания в уставе, полууставе и скорописи. Глаголица имела хорватскую и болгарскую разновидности, и так далее. Разновидность отличается лишь несколько иным обликом букв, но не наличием других букв или не отсутствием некоторых букв в азбуке. К разновидностям печатного письма можно отнести полужирный шрифт и курсив.

    Шрифты. Под шрифтом можно понимать разновидность с единым принципом начертания букв, например, с ограничительными штрихами или без них, вытянутый по вертикали (узкий), или вытянутый по горизонтали (широкий), рубленный, угловатый, овальный и т.д. У шрифтов могут быть еще и варианты.

    Соотношение между понятиями «знак письменности» и «буква». Понятие «знак письменности включает весьма большое множество понятий, таких, как иероглиф, клинописный знак, силлабограф, консонантный знак, буква, знак фонетической транскрипции. Но даже для буквенного письма эти понятия не вполне совпадают. В буквенном письме помимо букв существуют цифры, знаки препинания, скобки, кавычки, математические символы, надстрочные и подстрочные индексы, диакритические знаки. Чаще всего, тем не менее, приходится иметь дело с буквами, или фонографами. Однако даже в современном гражданском русском письме существуют и слоговые знаки (силлабографы) Е, Ё, Ю, Я, до начала ХХ века И, а также знаки слов, например, 0 (ноль),1 (один), 2 (два) и т.д. и знаки словосочетаний, например, ½ (одна вторая), 2/3 (две трети), ¾ (три четверти) или 0,5 (ноль целых пять десятых). Это – логографы. Соответственно сами тексты надписей могут быть поняты как фонограммы, силлабограммы и логограммы. Знаков для логограмм имеется довольно много, например, знаки математических действий (сложения, вычитания, умножения, деления, извлечения корня, логарифмирования, сумм, произведений, интегралов, дифференциалов), астрономические знаки (планет, Луны и Солнца), музыкальные знаки (диез, который уже перешел на символику мобильных телефонных аппаратов под названием «решетка», бемоль, бекар, ключи), знаки валют (доллар, евро, фунт стерлингов), знак даты смерти в виде католического креста и т.д. Хотя в древних слоговых и буквенных письменностях логографов было меньше, но они, несомненно, там тоже имелись.

    Отдельно следует остановиться на соотношении буквы и фонографа, ибо не всякая буква означает звук, о чём мы упоминали выше Так, в русском языке буква Ь может обозначать звук Й, а может не обозначать никакого звука, но служить для смягчения предшествующего согласного, или вообще различать род слова, как в словах ТУШ и ТУШЬ. Тем самым, понятие письменного знака гораздо шире понятия буквы.

    У археологов можно часто встретить выражение «буквоподобный знак». Это понятие еще шире, чем понятие буквы, поскольку может означать не только любой знак письменности, но одновременно и любой знак вообще, например, символ, знак собственности (тамгу), знак счета, логотип, пиктографический или идеографический знак и т.д., но также и черты, резы и царапины случайного происхождения, которые ничем, кроме следов удара и пореза не являются.

    Вспомогательное письмо. Для научных целей применяются специально разработанные системы письма. Обычно они носят название транскрипции, то есть, буквально «переписывания». Следует различать графическую и фонетическую транскрипции. Любая транскрипция представляет собой повторении репертуара знаков данной системы письма, однако для графической разновидности ученые создают репертуар идеально правильных с графической точки зрения знаков, то есть, эти знаки пишутся полностью, со всеми отличительными свойствами. Иными словами, знаки графической транскрипции – это эталонные начертания письменности. Ими и подписывают реальные надписи, где знаки могут быть недописанными, наклоненными, зауженными или расширенными, словом, в какой-то мере деформированными. Переход к эталонным знакам графической транскрипции существенно упрощает чтение.

    Знаки фонетической транскрипции имеют иной смысл. Здесь ученые стремятся как можно точнее воспроизвести звучание речи того или иного языка. В любом языке звуки постепенно изменяются, переходя в другие, например, в польском в ХХ веке произошла замена твердого «Л» на звук «Л билабиальный», близкий к звуку «В», так что слово «плакала» по-польски стало звучать как «пвакава». При этом в написании сохранилась буква «Л перечеркнутое», что данную замену никак не отражало. Поэтому в фонетической транскрипции пришлось придумать специальный знак. В русском языке в южных областях России звук «Г» произносится фрикативно, поэтому в фонетическую транскрипцию был добавлен новый значок (буква «гамма» греческого алфавита). В подобных случаях речь идёт уже не просто о «переписывании» теми же значками, но и о пополнении репертуара фонетической транскрипции новыми знаками.

    Чтение текстов в фонетической транскрипции требует специальных навыков и, как правило, вызывает у носителей языка большие сложности. Обычно люди осваивают знаки транскрипции при изучении иностранных языков, причем тех, где различие между написанием и произношением особенно велико. Но и в этом случае учащиеся обычно лишь читают эти значки, но не употребляют их активно. Так что транскрипция – это по большей части вспомогательное письмо лингвистов.

    Организация письма

    Письменные знаки могут группироваться несколькими способами, где имеются два основным принципа: гнездовой и линейный. При гнездовом способе несколько знаков окружают центральный знак слева и справа, сверху и снизу, так что чтение слова представляет собой некий ребус, требующий для своей разгадки большого времени. Намного проще другой принцип: линейный, то есть письмо по столбцам и по строкам.

    Столбцами было принято писать в восточных системах письма, например, в китайском и японском. При этом, хотя текст читался сверху вниз, сами столбцы читались справа налево. Столбцами писали и в древнем монгольском письме, так называемом уйгурском. Весьма редко, как мы видели на одном из рисунков, так писали и по-русски.

    Наиболее распространенная организация письма – в строчку. При этом линия строки в некоторых видах письма сохраняется до сих пор. Более ранней является верхняя линия строки, где буквы как бы подвешены на ней, более поздней – нижняя. В русских текстах верхняя линия строки присутствует в так называемой «Велесовой книге».

    Направление чтения – слева направо. Правда, в Европе примерно с VIII по VI века до н.э. было принято писать справа налево, а иногда – способом бустрофедон, то есть одна строка была написана слева направо, тогда как другая – справа налево. Иногда при этом буквы переворачивались кверху ногами. При письме знакомых букв в обратном направлении, то есть, справа налево, буквы переворачивались и писались в зеркальном отражении. Бустрофедон можно считать переходным способом организации письма между письмом в одном направлении и письмом в другом. Большинство европейских алфавитом имеют направление письма слева направо, и только арабы и евреи пишут справа налево.

    Своеобразным графическим атавизмом, то есть, возвратом к более древнему написанию, можно считать лигатуры – соединение письменных знаков в одно или нескольких точках. Простейший способ – объединение знаков в пределах строки, если объединяется 2 или 3 знака. Но при объединении 4 и более знаков они обычно начинают пририсовываться уже сверху и снизу, так что сложный знак (лигатура) начинает стремиться к гнездовому способу организации текста. Лигатуры очень затрудняют чтение даже при соединении двух знаков; при соединении нескольких знаков текст превращается в ребус, требующий для его решения большого времени. Такой текст уже невозможно «читать «с листа», он требует «домашней заготовки», то есть, времени на разложение лигатур.

    Намного реже встречается написание с расчлененными знаками, где их элементы имеют пробелы между собой. И опять: чтение такого письма «с листа» практически невозможно, необходимо вначале привыкнуть к такому изображению знаков.

    Орфография и транслитерация

    Языки из века в век меняются, а начертание слов традиционно сохраняется. В конце концов, слова произносятся уже вовсе не так, как они написаны. Для этих случаев ученые постепенно вырабатывают некое промежуточное решение: с одной стороны, слова пишутся с некоторыми минимальными изменениями, чтобы иметь возможность читать и понимать древние тексты, с другой – это написание уже приближено к реальному произношению. Таким образом, в отличие от древнего написания, которое всегда было фонетическим (то есть знаки письма использовались те, которые слышались), орфография возникает тогда, когда необходимо получить компромисс между древним написанием и современным произношением.

    Другая причина возникновения орфографии – наличие транслитерации, то есть записи слов одной системы письма или одного вида письма письменными знаками другого вида. Приведу пример: всемирно известный физик имел фамилию, которая в латинском написании выглядела как Einstein. При замене ее буквами русского алфавита по русской орфографии мы пишем Эйнштейн, хотя немцы произносят ее в наши дни как Айнштайн. Болгары пишут точнее, однако сочетание звуком ШТ они обозначают как Щ (у них эта буква действительно читается как ЩТ), и ее транслитерация по болгарским правилам будет Айнщайн. Таким образом, разница в написании (из-за разной орфографии) составляет три буквы, что довольно много. Таким образом, из-за различия в орфографических правилах близко звучащие слова разных языков на письме отличаются намного сильнее, чем в устной речи.

    Но в ряде языков фонетическое развитие зашло так далеко, что современное произношение слова уже совпадает с традиционным написанием разве что в одном звуке, как например, в написании английского слова enough, которое читается ИНАФ. Здесь уже вряд ли возможно некое промежуточное значение, и поэтому англичане оставляют традиционное написание, а для изучения звучания слова иностранцами применяют его транскрибирование, то есть, начертание знаками фонетической транскрипции.

    Понятие эпиграфики

    Из изложенного видно, что под эпиграфикой понимается наука о надписях в широком смысле слова. Выше уже неоднократно подчеркивалось, что аспект времени или эпохи тут не столь важен, и потому эпиграфика может изучать как древние, так и современные надписи.

    Целью эпиграфики является чтение, понимание и истолкование надписи; эпиграфика не может и не должна подменять собой комплексное исследование исторического источника. С другой стороны, возможен и частичный эпиграфический анализ, когда задача снижается лишь до определения конкретного вида письменности надписи. По своему опыту могу заметить, что чаще всего подобная атрибуция дает лишь вероятностный, а не достоверный результат, ибо пока надпись не прочитана, нет полной уверенности в том, что надпись написана именно предполагаемой письменностью. Если надпись не читается или читается плохо даже у опытного эпиграфиста, то сразу возникает подозрение, что он читает надпись с помощью не той системы знаков, не того конкретного алфавита или силлабария.

    В связи с возможными претензиями со стороны археологов имеет смысл ввести понятие эпиграфического цитирования. Целый исторический памятник содержит в себе помимо надписи важную информацию технологического, материаловедческого, культурологического и исторического плана, которая должна быть извлечена из него соответствующими научными дисциплинами. Тем самым вид надписи оказывается не более чем эпиграфической цитатой всего памятника; цитата никоим образом не претендует на всестороннее описание памятника, прерогатива первой публикации которого принадлежит нашедшему данный артефакт археологу.

    На первых порах, когда фотографии еще не было, или ее возможности были скромны, эпиграфическое цитирование заключалось в перерисовке общего изображения исторического памятника с предельно контрастным контурным выделением самой надписи. Такая перерисовка вначале называлась «снимком»; позже, когда это понятие перешло в область фотографии, появился новый термин, «прорись». С одной стороны, прорись позволяла передать общий вид и предмета, и надписи, однако она никак не затрагивала передачу общего вида поверхности исторического памятника, которая зачастую также несла надписи, но плохо видимые. Тем самым, с другой стороны, в прориси терялись мелкие и плохо различимые надписи. Однако ничего лучшего в науке примерно до середины ХХ века не имелось.

    Позже черно-белая фотография существенно повысила разрешающую способность получившейся картинки; стало видно несовершенство исходной надписи: неполное начертание букв, выкрошившиеся детали, наличие дополнительных символов и царапин; словом всё то, что не передавала прорись. С другой стороны, теперь надпись оказалось выделить много сложнее по сравнению с прорисью, часто контраст оказывался исчезающее малым, так что если для одних целей было удобнее пользоваться фотографией, то для других всё-таки предпочтительнее были прориси. Поэтому во второй половине ХХ века мы видим одновременное использование и фотографий, и прорисей.

    Еще позже стала использоваться цветная фотография, но подлинный прорыв произошел с появлением цифровых фотоаппаратов. Теперь разрешающая способность фотоснимка повысилась настолько, что «заговорила» не только сама надпись, но и ее фоновая поверхность, которая содержала помимо явных еще полуявные и неявные надписи. Впрочем, анализ последних оставляем до следующей главы, где будут рассмотрены теоретические положения микроэпиграфики. Таким образом, микроэпиграфика появилась как естественное продолжение эпиграфики, основанное на появлении нового вида техники – цветной цифровой фотографии.

    Методика эпиграфического анализа

    Эпиграфический анализ включает в себя ряд фаз, соблюдение которых помогает сделать работу эпиграфиста предельно понятной как для него, так и для его читателя. Если он допустил на каком-то этапе ошибку, она может быть легко замечена и устранена, тогда как при скомканности этапов и при наползании одних проблем на другие часто очень сложно понять, где и как была совершена ошибка. Сами этапы можно поделить на предварительные, основные и окончательные.

    Начнем с предварительных этапов. Первой стадией эпиграфического анализа является эпиграфическая разведка, которая призвана определить, существуют ли на памятнике истории какие-либо надписи. Дело в том, что иногда надписи образуют в своей совокупности некий рисунок и как надписи могут не опознаваться. В других случаях, напротив, могут существовать разного рода знаки собственности, астрономические знаки, монограммы, зарубки, случайные царапины, результат выгрызания древесины жучком-короедом, трещины и т.д., которые либо вовсе не являются надписями, либо являются ими в очень ограниченном объеме, хотя могут напоминать реальные тексты. Так что эпиграфист должен сначала решит, существует ли перед ним надпись, или нет

    Следующим моментом является эпиграфическое цитирование – вычленение того фрагмента поверхности или рельефа исторического документа, который можно считать надписью. По своей эпиграфической практике могу сказать, что весьма часто вначале выделяется не вся надпись; полный объём ее выявляется по мере вчитывания в текст и всматривания в детали исторического документа. В моей эпиграфической практике я обычно делю весь документ на отдельные фрагменты, подлежащие цитированию, и каждый фрагмент обвожу прямоугольной рамочкой. Тем самым происходит переход от объекта археологии – исторического документа как целого, к эпиграфической цитате – объекта эпиграфики.

    Наконец, завершением предварительного этапа является эпиграфическая атрибуция документа, то есть определение языка надписи и названия алфавита или силлабария, а затем и более детальная атрибуция – определение конкретного шрифта.

    После обнаружения надписи следует ее обработка. Методика состоит в определении объема надписи, делении на слова и разделения лигатур на составляющие их знаки. По большому счету, всё это как бы относится к предварительному этапу, поскольку производится вроде бы до чтения. На самом деле, никаких формальных методов деления текста на слова и лигатур на знаки не существует, а потому деление эпиграфического анализа на предварительный и основной весьма условно.

    Основной этап состоит в транскрибировании надписи, а затем ее последующей транслитерации. Некоторые эпиграфисты, перестраховываясь, описывают также аналогичные знаки из других текстов, чтобы быть уверенным в том, что текст транскрибируется правильно. Такое практикуется, например, в скандинавской эпиграфике, где очень велика вариативность начертаний знаков. В принципе, этот этап эпиграфического анализа необязателен там, где разброс начертаний знаков невелик. Другие эпиграфисты, чаще всего начинающие, не видят большого смысла в этом этапе, хотя именно он спасает их от ложного прочтения надписей одной письменности как якобы надписей другой, например, скандинавского прочтения русских надписей, выполненных руницей. Во всяком случае, я особенно отмечаю то, что этап транскрибирования часто приносится в жертву как можно более быстрому переходу к заключительному этапу анализа. Но транскрибированию предшествует большая работа по составлению репертуара знаков графической транскрипции, что требует времени.

    Правда, в связи с трудностями чтении незнакомых текстов эпиграфисты ставят перед собой подчас облегченную задачу – не чтение текста, и тем более, не понимание его смысла, а всего лишь доказательство того, что текст написан графикой определенной письменности, из чего можно определить его этническую принадлежность, а, следовательно, и дать этническую атрибуцию всего исторического документа. Вообще говоря, это довольно рискованный шаг. В процессе моих занятий историей дешифровки, могу сказать, что большинство таких задач было решено ложно: несмотря на то, что выискивались весьма редкие начертания знаков из предполагаемой письменности, в результате получалась какая-то абракадабра из произвольно чередуемых звуков, чаще всего сплошь согласных. Так бывало, например, когда русскую руницу принимали за тюркские руны или за арамейское письмо. Для неспециалистов такие ложные попытки, особенно когда они написаны признанными специалистами и сопровождаются ссылками на малоизвестные источники, звучат убедительно, тогда как для специалиста отсутствие результата при демонстрации огромной эрудиции выглядит как попытка эпиграфиста отработать свою государственную зарплату, но не как решение эпиграфической проблемы. Либо, когда эпиграфист производит дешифровки в собственное удовольствие, как получение морального удовлетворения. Например, один такой любитель произвел чтение надписи на перстне (где кириллицей было написано слово КНЯЖЬИН, но довольно красивыми и трудными для восприятия буквами), он прочитал трудно произносимое слово СВЧЖЕНЬ, и остался весьма доволен результатом.

    Понятно, что опытный специалист уже на этапе транскрибирования должен заметить, что он читает знаки не той письменности, которую он предполагал вначале. Если он не нацелен на определенную письменность по роду своей деятельности, то есть если ему не требуется прочитать текст непременно тюркскими, или непременно скандинавскими рунами, он вполне в состоянии подобрать нужный силлабарий или алфавит. Но если ему нужно прочитать новый текст, скажем, непременно скандинавскими рунами, поскольку его держат на работе именно как скандинависта, а не слависта, то ему не остается ничего другого, как отстаивать заранее заданную точку зрения до конца, то есть, до получения полностью негодного результата, где можно со спокойной совестью поставить окончательный диагноз: «к сожалению, чтение текста невозможно». Но не потому, что скандинавист ошибся изначально, приняв русский текст за скандинавский, а потому, что сам текст якобы оказался более трудным, чем предполагалось. О том, что в данном случае эпиграфист совершает профессиональный подлог, ему просто не приходит в голову: коллеги, вместо постановки вопроса о его профессиональной этике и о несоответствии им занимаемой должности, спокойно принимают такой результат, поскольку у них самих результаты не лучше, и тем самым провоцируют коллегу заниматься и дальше подобной же деятельностью. Ибо корпоративная солидарность в данном случае выше, чем научная истина.

    На первый взгляд ущерб от подобной ошибки невелик: во всем мире имеется, возможно, несколько десятков скандинавистов, так что неверная трактовка оказывается достоянием всего узкого клана специалистов. На деле это не так: неверная атрибуция, например, русских надписей как скандинавских (германских) населяет нашу историю совсем не теми народами, которые проживали на территории Руси. А это ведет к совершенно ложной историографии. В результате, если почитать, например, книги доктора исторических наук, бывшего сотрудника Института отечественной истории, А.А. Бычкова, Киевская Русь была населена скандинавами, аланами, балтами и персами, но не русскими, поскольку русский язык, с его точки зрения, это как раз смесь балтского и персидского. И вся эта чепуха вычитана у него из работ эпиграфистов. Поскольку, например, Г.В. Турчанинов как эпиграфист был обязан читать все попадавшие в его поле зрения надписи, как персидские (или аланские). Неважно, получил ли он в результате чтения хоть какой-то смысл; историки полагают, что даже если и не получил, но пытался прочитать, стало быть сама попытка уже и есть результат, так что, например, надпись на горшке из рязанского села Алеаново является аланской, так что в Рязани XI-XII веков проживали персы. А по мнению М.В. Фехнер, крестьяне из Тимерево под Ярославлем были арабами, поскольку надписи на чащах весов она толкует как арабские. Пока таких чтений мало и они не противоречат друг другу, они циркулируют в научном обороте как некая истина факта.

    Следующий этап – это транслитерация текста, то есть его переписывание общеупотребительным шрифтом. Обычно в качестве такового выступает латинский, хотя я предпочитаю переписывать русским гражданским шрифтом, основанным на кириллице. Хотя латинский шрифт имеет большое международное употребление, однако славянские тексты на нем транслитерировать трудно, поскольку в любом славянском языке звуков от 30 до 50, а в латинском алфавите всего 26 букв. Каждый из славянских языков вышел из этого трудного положения своим способом, например, звук Ч поляки передают как CZ или CI, чехи – как Č, сербы как Ċ. Поэтому общепринятых комбинаций букв или диакритических значков для передачи именно звука Ч в латинской транскрипции нет. То же касается и многих других звуков. Это обстоятельство и вынуждает пользоваться русским шрифтом.

    В результате такого транслитерирования получается текст, который можно назвать подстрочником. Он еще не является окончательным результатом по причине некоторых ошибок, допущенных самим эпиграфистом: где-то один знак из-за нечеткого написания или дефектов поверхности был прочитан неверно, где-то было неверно произведено разделение сплошного текста на отдельные слова, какой-то знак, обладающий двойным или многозначным значением был понят не в том смысле и т.д. Поэтому следующим этапом является устранение ошибок и получение окончательного результата. Замечу, что таковым вовсе не является перевод на какой-то современный язык, а именно то, что получилось в результате устранения ошибок подстрочника.

    При этом чем неопытнее эпиграфист, тем сильнее у него отличие окончательного результата от подстрочника. А Г.С. Гриневич вообще игнорировал промежуточный этап транслитерации, приводя кроме подстрочника сразу же перевод на современный русский язык. От окончательного результата остались только буквы, вписанные рукой самого эпиграфиста как якобы пропущенные. Поэтому о наличии окончательного результата можно только догадываться. Так, подстрочник якобы чтения Фестского диска у него начинается так: ЦИЕ ГОСЫ ЧЕ И БИЕЖЕНИЩУО ШЪ ЦИЕ ГОСЫ ННОПОЧЕ И …, тогда как окончательный результат звучит почти так же: ЦИЕ ГО(Р)СЫ ЧЕИ БИЕ ЖЕ НИ ЩОШЪ … ЦИЕ ГО(Р)СЫ ННО ПО ЧЕИ… Но вот перевод оказывается удивительным: слово ЦИЕ он считает указательным местоимением СИЕ=СЕ, но переводит не ЭТО или ВОТ, а уступительным союзом ХОТЯ. Слово ГО(Р)СЫ у него ГОРЕСТИ, ГОРЕЧИ, хотя такое слово не зафиксировано никаким словарем, и Гриневич приводит предполагаемое О.Н. Трубачевым слово ГОЧЕЧЬ. Но это всё равно не ГОРЕСТЬ. ЧЕИ у него ЧЬИ, БИЕ – БЫЛИ, ЖЕ – ЖЕ, НИ – НЕ, ЩУОШЪ – СЧЁШЬ, ННО – НЫНЕЩНЯЯ (хотя должна быть форма ННАЯ), ПО – СВЕРХ. Получается подстрочный перевод ЭТИ ГОРЕСТИ ЧЬИ БЫЛИ ЖЕ НЕ СЧТЁШЬ, ЭТИ ГОРЕСТИ НЫНЕШНЯЯ СВЕРХ ЧЬИ. Но этот подстрочный перевод у него присутствует только в пословной части, тогда как окончательный вариант перевода у него отличается и от подстрочника: ХОТЯ ГОРЕСТИ ЧЬИ БЫВШИЕ ЖЕ В ПРОШЛОМ НЕ СОЧТЕШЬ В МИРЕ БОЖЬЕМ, ОДНАКО ГОРЕСТИ НЫНЕШНИЕ СВЕРХ (ГОРЕСТЕЙ) ЧЬИХ. Таким образом, слово ЭТОТ заменено союзом ХОТЯ, БЫЛИ – БЫВШИЕ, усилительные частица НИ заменена отрицанием НЕ, добавлено слово В ПРОШЛОМ, вместо непереведенных двух знаков придумано В МИРЕ БОЖЬЕМ, второе слово ЭТО заменено словом ОДНАКО, добавлено слово ГОРЕСТЕЙ. Итак, на 12 слов три даны совершенно не в том смысле, два стали осмысленными благодаря вставке буквы Р, дважды слово ЧЬИ оказывается не к месту, предлог ПО не имеет значения СВЕРХ, придумано 3 слова В МИРЕ БОЖЬЕМ. Таким образом, 12 слов из 12 были не вычитаны из текста, а созданы эпиграфистом. Это – 100 % текста! Иными словами, ни одно слово текста не получилось как бы само собой, все они стали пониматься только с помощью эпиграфиста! С нормальными чтениям так не бывает. Это дает нам право утверждать, что перевод был целиком придуман эпиграфистом, так что подстрочник для него являлся только поводом для его фантазии.

    На этом примере видно, что помимо получения результата на языке оригинала (что, собственно говоря, и является «чтением», необходим еще и перевод на современный язык.

    Если чтению подвергается не одна надпись, а целая серия надписей одной эпохи, то целесообразно составить словарь. Тогда одно и то же слово, встретившееся в новом тексте, не будет повода переводить как-то иначе, и это не даст повода критикам утверждать, что эпиграфист противоречит сам себе, переводя одно и то же слово в одном месте так, а в другом – совершенно по-другому.

    Окончательная проверка результата

    Текст не просто должен быть прочитан и переведен, а перевод осмыслен и согласован грамматически – он еще должен быть связан с самим предметом. Так, в уже приводимом нами чтении И.А. Фигуровского слово СВЧЖЕНЬ не только отсутствует в русском языке, но и не является владельческой надписью, тогда как слово КНЯЖЬИН утверждает, что перстень принадлежал князю. Надписи на монетах при чеканке обычно указывают наименование монеты и ее достоинство, например, 1 РУБЛЬ, 3 КОПЕЙКИ, а также место чеканки, например, МОСКВА или РОССИЯ. Каких-то посторонних надписей там, видимо, в принципе быть не может. Между тем, у эпиграфистов-любителей монеты несут массу посторонней информации. Например, на этрусской монете из Волатерр Г.С. Гриневич вычитал такую сентенцию: ГЛУБОКИЙ СМЫСЛ В ТОМ ГНЕВЕ (ТОЙ ЯРОСТИ) ЖИЛ (ЖИВЕТ). Кто и почему находился в ярости неясно, однако почему-то по этому поводу этруски отчеканили монету. Лично я не только ГЛУБОКОГО СМЫСЛА, но даже просто СМЫСЛА в этой фразе на монете не нахожу.

    Понятие эпиграфического «чтения»

    Исходный текст может каждым эпиграфистом толковаться по-своему, и в эпиграфической терминологии это называется «чтением». Сразу хочу отметить, что речь идёт вовсе не о реальном произнесении текста, а о его переводе и существовании в виде связанных письменных строк на рабочем языке эпиграфиста. Что же касается чтения в привычном смысле слова, то Л.В. Щерба выделял разные стили произношения: полный стиль (характерный для публичной речи) и разговорный стиль (ЩЕР, с. 19-20). Естественно, что ничем таким эпиграфист не занимается. Так что реально под «чтением» понимается конкретный вариант перевода исследуемого текста на рабочий язык эпиграфиста конкретным учёным.

    Эпиграфические трудности. Как и во всякой профессии, в эпиграфике встречаются трудности. Они, разумеется, имеют разный порядок величины. Самая обычная, повседневная трудность – это наличие различных почерков авторов надписи, так что каждый знак реальной надписи немного отличается от эталонного – он шире или уже, выше или ниже правильного начертания, с завышенными или заниженными пересечениями. Иногда возникают дополнительные пересечения, что заставляет эпиграфиста изрядно поломать голову. Еще сложнее с лигатурами, особенно когда пересекаются несколько знаков. Доставляют немало хлопот и перестановки знаков, сделанные автором надписи по ошибке. Таковы трудности чтения, но возможны проблемы и при интерпретации надписи – некоторые слова древнего языка могут быть незнакомы современному исследователю, или они стоят в необычной грамматической форме, или имеют непривычную семантику.

    Наличие трудностей, с одной стороны, делает работу эпиграфиста нелегкой, но с другой стороны, заставляет его отойти от рутины и применять свои творческие способности. Это и делает его работу привлекательной.

    Эпиграфические ошибки. Самая распространенная эпиграфическая ошибка – это неверная атрибуция конкретного вида древнего письма и попытка прочитать сообщение с чужой системой знаков. Многие виды письма обладают общими знаками, и потому даже слово РОТОР может быть понято исследователем, чей язык использует латинские буквы, как слово ПОТОП.

    Наглядный пример произошел на моих глазах. В 2003 году Новгородский семинар при кафедре археологии долго не открывался, но во вторник 21 октября он начал свою работу. Я с удовольствием поприветствовал руководителя кафедры, академика РАН Валентина Лаврентьевича Янина, с которым меня связывало многолетнее знакомство. Он и открыл семинар, рассказав об успехах летней Новгородской экспедиции. Как и обычно, успехи были очень неплохими, чуть позже была принесена коллекция подъемных предметов и мы имели удовольствие подержать их в руках. О находках докладывала Л.В. Покровская, которая, наряду с принесенными на семинар предметами, демонстрировала и прориси отсутствующих предметов. Отсутствовали предметы из дерева – дерево сохраняется плохо и требует более жесткого режима хранения, поэтому деревянные изделия лучше показывать в прорисях, чем «живьём». В частности, была показана прорись одной деревянной тарелочки с надписью.


    Рис. 8. Прорись деревянной тарелочки с надписью

    В процессе демонстрации прориси докладчица упомянула и о надписи, и даже прочитала ее – КНО. «Что-что?» – переспросил один из слушателей. – «КНО!» – невозмутимо повторила Покровская. Всем стало ясно, что она-то абсолютно точно знает, что такое КНО, а вот каждый из присутствующих – нет. Но стыдно признаваться в таком неведении одного из самых распространенных русских слов, поэтому больше никаких вопросов не последовало.

    Меня этот пример поразил. Для меня-то было ясно, что надпись сделана руницей, но не вполне правильно. Дети и малограмотные часто путают буквы, и вместо И пишут N, а вместо Я – R. Эпиграфисты называют буквы с разворотом не в ту сторону зеркальными. Так вот, в данной надписи зеркальной была буква N. Вместо нее должен был стоять слоговой знак И, а вся надпись КИО на рунице означал КЪРОВА, то есть, КОРОВА. Иными словами, тарелка была предназначена для того, чтобы на ней либо что-то подавать корове, например, какой-то изысканный корм в небольших количествах, либо использовать как поддон под бидон при доении. И чтобы тарелку не спутать и затем не использовать для подачи в ней каких-то продуктов людям, ее и подписали. Но не вполне аккуратно, поскольку крестьяне не были особыми грамотеями. Именно об этом я и хотел бы сообщить, если бы мне дали слово. Но слова мне так и не дали, несмотря на мои просьбы, ни тут же, ни позже. А руницу можно спутать и с латиницей, и со скандинавскими рунами.

    Естественно, что всем людям свойственно ошибаться, и вероятность ошибки тем больше, чем меньше знаков содержит надпись. Поэтому очень короткие надписи читать рискованно. Однако даже надпись средней длины может дать ложное представление о своей принадлежности. В таком случае результат окажется странным, что должно насторожить эпиграфиста, например, если в прочитанном слове оказывается повышенное число согласных или сплошь одни согласные. Это скорее всего служит указанием на то, что слоговую письменность стали читать как буквенную.

    Но самым тяжелым случаем я бы назвал тот, в котором надпись может быть прочитана и чужой системой письма, и даже ложно понята. Надо сказать, что в любых языках имеются такие обороты речи, которые могут быть неверно поняты на другом языке. Например, слова итальянской песни в русской передаче могут звучать, как ЙО НОН ЧЕ ПЬЮ, что на русское ухо звучит как Я НОНЧЕ ПЬЮ, а это можно было бы продолжить как А ЗАВТРЕВА ЗАВЯЗЫВАЮ. А Владимир Маяковский сочинил даже короткое выражение на английском I’m even very well, as very badly, то есть Я ДАЖЕ ОЧЕНЬ ХОРОШ, ТАК КАК ОЧЕНЬ ПЛОХ, что он же передал по русскому созвучию как АЙ ИВАН В ДВЕРЬ РЕВЕЛ, А ЗВЕРИ ОБЕДАЛИ. Поэтому если заменить в английском тексте латинские буквы на русские, то есть, транслитерировать его, получится очень близкое к сочиненному Маяковским выражение АЙМ ИВН ВЕРИ ВЕЛ, ЭЗ ВЕРИ БЭДЛИ. Естественно, что получив подобный результат как подстрочник, начинающий эпиграфист непременно «дотянет» его до предложенного Маяковским созвучия. И будет уверен, что прочитал правильно, поскольку в окончательном результате осмыслены не только отдельные слова, но и фраза в целом.

    Менее серьёзные ошибки связаны с неверным разложением лигатур, или неверным порядком чтения в них знаков, или с ложным прочтением того или иного знака. В некоторых случаях начинающие эпиграфисты вообще не видят лигатур и читают их как одиночный знак.

    Дешифровка новых видов письма

    Открытие и дешифровка нового вида древней письменности – это, разумеется, высшее достижение эпиграфики. Если число эпиграфистов на каждый момент времени составляет несколько десятков, то дешифровщики исчисляются единицами, и такие имена как Шампольон, Роулинсон, Гротефенд, Томсен и Радлов, Вентрис, Кнорозов – звучат для многих читателей как некий гимн победителей. Все они были эпиграфистами, поскольку читали тексты на основе собственных дешифровок, но значили для науки неизмеримо больше, чем просто эпиграфисты – они позволили своим последователям уверенно читать надписи на хотя и древних, но до них непонятных (новых) видах письменности и на незнакомых языках.

    Сложность дешифровки заключается в том, что чаще всего бывает неизвестным ни язык, на котором производится надпись, ни система письма. Переводя проблему на язык математики, можно сказать, что дешифровщик решает как бы одно уравнение с двумя неизвестными, что, как известно из той же математики, в общем виде решить невозможно. Однако если каким-то образом понять язык надписи, дальше дешифровка пойдет успешнее. На самом деле такие подсказки существовали: Жан Франсуа Шампольон знал, что древний египетский язык является более древней стадией языка современным ему коптов, который он тщательно изучил, Майкл Вентрис принялся за дешифровку линейного Б в предположении, что это – не греческий, а получилось, что это – более древнее состояние именно греческого; Г.С. Гриневич показал, что руницей были написаны русские тексты, а в этрусском я заподозрил один из славянских и смог его уверенно дешифровать. Таким образом, начальной стадией любой дешифровки является предположение о характере языка надписей.

    Следующая стадия – выявление репертуара знаков. Вообще говоря, пока значение знаков не выявлено, эта операция сопряжена с большим числом ошибок, ибо помимо наиболее характерных начертаний в число знаков войдут и варианты начертаний, и лигатуры, и зачеркнутые значения, и посторонние знаки, попавшие в надпись совершенно случайно. Таким образом, первичный репертуар знаков представляет собой некий хаотический массив, упорядочить который на данной ступени исследования не представляется возможным.

    Наиболее важный и ответственный период – получение звуковых значений знаков, так называемое озвучивание. Для того, чтобы избежать ошибок, необходимо иметь надписи двуязычные, либо двуписьменные (бискрипты). Когда я брался за чтение знаков руницы, исходной для меня стала надпись на Тверском пуле ПУЛЪ ТЪВЕРСКИЙ, где на одних монетах эта надпись была выполнена кириллицей, а на другой – руницей. Таким образом удалось прочитать часть знаков. Другие знаки можно было прочитать на Новгородских грамотах. Например, на деревянном ведре было начертано слово СМЕНА вместо СЕМЕНА (владельческая надпись СЕМЁНА). Тем самым, слоговой знак СЕ совпадал с кирилловским начертанием буквы С. Так было получено еще несколько значений знаков. Остальные значения оказалось возможным получить из таких кратких надписей, где наряду со знаками с уже определенными звуковыми значениями, присутствовал и один новый знак так, что при известном смысле всего слова оказывался неизвестным всего один слог, который и определялся из общего смысла слова. Иными словами, после прохождения начального этапа и выявления некоторого количества исходных знаков, дальнейшие процедуры оказывались уже рутинными.

    При дешифровке также возникают ошибки, которые требуют отдельного анализа.

    Литература

    1. АМИ: Амирова Т.А. К истории и теории графемики. – М., «Наука», 1977, 191 с.
    2. ДЬО: Дьяконов И.М. О письменности. В книге: Дирингер Д. Алфавит. М., 1963
    3. ДЬЯ: Дьяконов И.М. Письмо // Лингвистический энциклопедический словарь под ред. В.Н. Ярцевой. М., «Советская энциклопедия», 1990, 685 с., с. 375-379
    4. ЕГУ: Егурнов А.Г. Древние русичи заговорили. М., «Гармония», 2001, 247 с
    5. ЗИН: Зиндер Л.Р. Очерк общей теории письма.- Л., «Наука», 1987, 112 с.
    6. ИВА: Иванов Вяч. Вс. Алфавит // Лингвистический энциклопедический словарь. Гл. редактор – В.Н. Ярцева. М., «Советская энциклопедия», 1990, 685 с
    7. МГР: Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. (По материалам эпиграфики Х-первой половины XIII века). М., Издательство “Наука”, 2000, 291 с.
    8. ЧУВ: Чудинов В.А. Вселенная русской письменности до Кирилла. М., «Альва первая», 2007, 672 с.
    9. ЩЕР: Щерба Л.В. Теория русского письма. Л., «Наука», 1983, 134 с.
    10. SET: Settegast Mary. Plato Prehistorian // World Archaeology, 1979, № 10, pp. 350-366

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову