Проблемы происхождения славянской письменности (раздел)

Чудинов Валерий Алексеевич


Продолжаю публиковать наброски к монографии, посвященной русской эпиграфике вообще и микроэпиграфике в частности. Теперь я рассматриваю проблемы, связанные с происхождением славянской письменности. Нумерация рисунков также продолжается.

Оглавление:
  • Проблемы происхождения славянской письменности (раздел)
  • Заключение
  • Литература
  • Проблемы происхождения славянской письменности (раздел)

    Продолжаю публиковать наброски к монографии, посвященной русской эпиграфике вообще и микроэпиграфике в частности. Теперь я рассматриваю проблемы, связанные с происхождением славянской письменности. Нумерация рисунков также продолжается.


    Рис. 3. Глаголическая надпись Софии Киевской и ее чтение

    Исследование глаголицы. Среди отечественных исследователей здесь далее всех продвинулась А.А. Медынцева, посвятившая этой проблеме специальную статью (МЕГ), рис. 3-1. На рис. 3-1 показана одна из надписей, которую эта исследовательница прочитала почти целиком; после моего чтения слогового руницы знака (ТЬ) получается текст ПЪСЛЪ ТТЬ ПСЪСРЬ КОСТИА, то есть, ПИСАЛ ТУТ ПИСАРЬ КОСТЯ. Возникает впечатления, что и все граффити этого Новгородского собора написаны либо этим писарем, либо его коллегами. А из этого следует, что круг знатоков глаголицы на Руси ограничивался главным образом писарями – переписчиками книг. Иными словами, глаголица на Руси не получила сколько-нибудь заметного применения. Полагаю, что это открытие отечественной исследовательницы является одним из фундаментальных. Оно направляет усилия ее продолжателей главным образом на исследование кириллицы как основного типа русской письменности.

    В отечественных эпиграфических материалах глаголическая азбука отсутствует. Однако она существует в болгарских материалах, переданных русскому читателю той же А.А. Медынцевой. «Большой заслугой Ивана Гошева является открытие на стене Крещального помещения глаголической азбуки», – пишет она (МЕП, с. 49). Иван Гошев – это академик БАН, один из крупнейших болгарских эпиграфистов. Азбука содержит 18 знаков, но многие из них видны плохо или не видны совсем; заканчивается она буквой П. Эпиграфистка отмечает: «Все глаголические надписи, начерченные на стенах Круглой церкви, отходят от древнейших рукописных образцов в начертании некоторых букв (таких, как М, И, Ж), представляя их сравнительно поздние варианты. В то же время Преславский абецедар дает такие начертания букв (Земля, Како), которые, скорее всего, являются одной из разновидностей местного глаголического письма» (МЕП, с. 53).

    Эти строки эпиграфистки заставляют задуматься: если бы святой Кирилл изобрел глаголицу, то почему же именно в Болгарии, где она получила распространение раньше многих других славянских стран, в граффити на Круглой церкви применялись не наиболее ранние, а наиболее поздние ее формы? Не следует ли из этого, что Болгария стала, напротив, страной относительно позднего употребления глаголицы? Кроме того, как и кирилловские азбуки, данная азбука неполна. Не следует ли по аналогии сделать вывод о том, что и глаголица в ее законченном виде к моменту существования Круглой церкви в Преславе еще не сложилась? Во всяком случае, между постепенным созданием кирилловской и глаголической азбуки возникает весьма много параллелей. Получается, что в Х веке в существовании ни той, ни другой полноценной азбуки потребности вроде бы еще не было, но она очень быстро формируется позже, и сразу для двух азбук.

    В целом же исследование глаголицы во всех славянских странах не продвинулось столь далеко, как исследование кириллицы. Несмотря на ряд остроумных схем ее возникновения, включая наиболее популярную в XIX веке гипотезу Исаака Тейлора (TAY), выводившего глаголицу из греческого курсива, все они представляются спекулятивными, кабинетными конструкциями, не опирающимися на реальный эпиграфический материал. И русские исследования имели дело в основном с болгарской разновидностью глаголицы, которая и до сих пор присутствует в качестве образца в отечественных учебниках старославянского языка, как если бы угловатой хорватской формы не существовало вовсе. Между тем, деление на две разновидности было предложено П.У. Шафариком (ШАФ) на основе изучения рукописных книг.

    Если руководствоваться разделяемой большинством исследователей XIX века точкой зрения на создание глаголицы святым Иеронимом Стридонским (родился в 347 г.), то, поскольку город Стридон находился вблизи современной Любляны, первой страной глаголицы был Норик (современная Словения). Оттуда она легко могла попасть в соседнюю Хорватию (хорватский диалект сербохорватского языка близок к словенскому) и в Словакию (словаки до чих пор считают себя словенцами, хотя их диалект дальше от современного словенского, чем хорватский). Позже в ареал ее распространения могла войти Чехия и Болгария. Таким образом, болгарская разновидность глаголицы оказывается наиболее поздней и ориентированной на округлое греческое письмо, тогда как хорватская разновидность оказывается более ранней и ориентированной на латинское прямоугольное письмо.


    Рис. 4. Реймсское евангелие Анны Ярославны

    Обычно не упоминается тот факт, что Евангелие Анны Ярославны, так называемой Реймсское, написано хорватской глаголицей (БЫЧ, с. 288, рис. 6), рис. 4. Как известно, Анна Ярославна (около 1024-после 1075) являлась дочерью великого князя Киевского Ярослава I Мудрого и после замужества стала второй женой французского короля Генриха I. На этом Евангелии приносили клятвы французские короли, следовательно, хорватская глаголица признавалась как допустимый вид письма в католических странах. Казалось бы, уже по одному этому историческому факту для русской эпиграфики исследование хорватской глаголицы в странах ее бытования представляло бы несомненный интерес. Однако так сложилось, что научные школы православной Болгарии показались русским ученым ближе, нежели католической Хорватии.

    В конце XVIII века Г. Добнер выдвинул гипотезу о том, что Кирилл создал глаголицу. Его поддержал П.И. Шафарик (ШАФ), а затем постепенно к этому предположению склонились Н.С. Тихонравов, В.И. Григорович, И.В. Ягич, В.Н. Щепкин, А.М. Селищев, Л.А. Якубинский и другие. Согласно другой версии, выдвинутой В.Ф. Миллером (МИЛ) и П.В. Голубовским (ГОЛ) Константин Философ знал о существовании протокирилловского письма и обнаружил его в Херсонесе. Но использовал его как прототип глаголицы, добавив петельки и завитушки. Независимо от деталей, версия о том, что Кирилл создал глаголицу, стала в русской палеографии и эпиграфике преобладающей.

    Однако другие ученые продолжали утверждать, что Кирилл создал кириллицу, а глаголицу предложили его ученики. Такую гипотезу предложил Й. Добровский (DOB) и ее поддержали И.И. Срезневский (СРЕ), А.И. Соболевский (СОБ) и Е.Ф. Карский (КРС). Наконец, ряд ученых поддерживал неизменную точку зрения о том, что Кирилл создал кириллицу, а глаголица сложилась еще в V-VI веках у западных славян. Автором такой гипотезы были Лингардт (LIN) и Антон (ANT). Ее поддержали П.Я. Черных (ЧЕП, ЧЕР, ЧЕЯ), Н.А. Константинов (КОН), Е.М. Эпштейн и ряд других исследователей. Правда, эти ученые в качестве исследователей письменности имели меньший авторитет, чем упомянутые выше.

    На наш взгляд, проблема сложнее. До азбуки, созданной Кириллом, существовала глаголица, созданная, видимо, святым Иеронимом Стридонским. Но гораздо раньше, с древнейших времен, существовала и другая азбука, протокириллица, или руны Рода, известная и Кириллу. «Поэтому, как я и предполагал ранее, его заслуга состояла не в изобретении нового вида письма (его небольшие добавления в славянскую азбуку были в начале ХХ века изъяты в результате реформы орфографии), но в том, что равноапостольные славянские святые Кирилл и Мефодий освятили и канонизировали руны Рода, приспособив их для христианского богослужения. И после них уже в виде кириллицы руны Рода обрели новую жизнь, став проповедниками не только христианского учения, но и всей светской науки ряда славянских стран» (ЧУВ, с. 5-6). Таким образом, согласно моим взглядам, Кирилл и Мефодий не имели никакого отношения к созданию глаголицы.

    А вообще говоря, в славистике происхождением глаголицы занимаются в основном хорватские исследователи, например, Марица Чунчич, доктор филологических наук из Старославянского института Загреба (ČUN), которая несколько усовершенствовала модель Васила Йончева (ЙОН) и свела буквы глаголицы к геометрическим элементам (секторам окружности и крестам). Модель оригинальна, но вряд ли соответствует действительной истории глаголицы, ибо скорее объясняет ее орнаментальные составляющие, а не основной семантический остов каждой графемы. Можно также отметить, что эпиграфических памятников глаголицы не так уж много, гораздо меньше, чем памятников кириллицы, так что глаголическая эпиграфика имеет дело с меньшим массивом надписей, и потому до решения проблемы возникновения глаголицы ей еще довольно далеко.

    Проблема протокириллицы. Увлеченные решением проблемы азбуки, созданной Кириллом, ученые почти не обращают внимания на кириллические памятники, созданные до жизни Кирилла. Речь идет, прежде всего, о культовых камнях, буквально испещренных именами славянских богов (таких, как Макошь, Мара, Род, Яр, Перун и т.д.). К сожалению, культовые камни почти не входят в поле зрение археологов, их открывают и исследуют в основном краеведы, а на хороших фотографиях видны многочисленные надписи (ЧУС). К сожалению, установить сколько-нибудь точно древность надписей на камнях не представляется возможным; кроме того, есть предположение, что надписи на камни наносились из века в век в качестве некого богоугодного дела. Поэтому пока этот вид кирилловской (точнее, протокирилловской) эпиграфики не вошел в круг исследований академической науки.

    Современное теоретическое осмысление эпиграфики. Его мы находим во введении к фундаментальному труду А.А. Медынцевой 2000-го года (МГР). «Эпиграфика – историческая дисциплина, изучающая надписи на твердом материале» (МГР, с. 3). Полностью солидарен с опусканием слова «вспомогательная» перед словом «историческая» – действительно, эпиграфика переросла уже в одну из самостоятельных исторических дисциплин. Однако с таким пониманием не вполне соглашается В.В. Нимчук, говоря: «Некоторые историки считают эпиграфику разделом исторической науки, однако корректным представляется определение ее как исторической и филологической дисциплины. Без надлежащего лингвистического исследования и лингвистической интерпретации текста во многих случаях невозможно его правильное прочтение и понимание, поэтому эпиграфика не столько общефилологическая, сколько языковедческая отрасль. Термином «эпиграфика» обычно обозначают и отдельную научную дисциплину, и совокупность надписей, относящихся к определенной культуре, эпохе, территории. Думается, что целесообразнее так называть только специальную научную отрасль, а совокупность надписей обозначить термином «эпиграфия» (сравни терминологическую пару топонимия-топонимика). Отельную конкретную надпись (начиная от буквы и кончая развернутым сообщение) предлагаем обозначить термином «эпиграфема» (поскольку за словом «эпиграмма» давно закрепилось другое содержание)» (НИМ, с. 35). Полагаю, что данные замечания являются весьма важными и полезными.

    Проблема материала письма. Что касается понятия «твердый материал», то оно неясно. Бумага – это мягкий материал? А если надпись делается самолетом в виде светлых выхлопных струй на синем небе, то есть, твердой взвесью в газовой среде – разве такую надпись должна изучать палеография? Видимо, все-таки эпиграфика. Равно как и надписи лазерным лучом на воздушной взвеси. Другое дело, что пока такие надписи редки и экзотичны, однако самолетным надписям уже более 75 лет, и они запечатлены на старых фотографиях. Для нас это уже история. Можно также вспомнить такие надписи, как золотое шитье на церковных облачениях и различных накидках, вышивку на полотенцах, а также слова, вывязанные кружевами. Нитка и ткань – это тоже «твердые материалы»? Думается, что и здесь уместны замечания из уже процитированной статьи: «Древние тексты, нанесенные не на основной материал письма (пергамент, береста, бумага), а на стены помещений и зданий, камень, глину, кирпич, керамику, металл, дерево, кожу и др., вышитые на ткани, сделанные как мозаика (надписи нередко расположены на предметах искусства и быта) являются ценным достоянием духовной культуры восточных славян. Как известно, такие надписи – объект исследовании специальной научной дисциплины – эпиграфики» (НИМ, с. 35). Кое-что здесь представляется весьма интересным, например, термин «специальная научная дисциплина», без указания на статус, который может быть раскрыт позже; включение в этот научный статус и культурологического компонента. Вместе с тем, не вполне понятным оказывается термин «основной материал письма». Я, например, пишу данную статью, используя монитор компьютера, черными литерами на белом фоне, что и представляет собой «основной материал письма». Такие надписи со временем будет изучать палеография. Однако если бы я наносил какие-то надписи на фотографии предметов, или с помощью фотомонтажа писал бы их как бы на самих предметах, они относились бы уже к объекту будущей эпиграфики. Замечу также, что в разные времена «основными материалами письма» были грифельные доски, вощеные церы или закопченные глиняные черепки. А еще раньше – глиняные таблички. В наши дни все надписи на них однозначно относят к объектам эпиграфики. Поэтому понятие «основной материал письма» неоднозначно, завися от конкретной эпохи.

    Различение надписи и текста. Размышляя далее, приходится признать, что физико-химический подход к надписям, опирающийся на характеристики твердости или мягкости поверхности письма, видимо, все-таки алогичен, ибо надписи относятся к духовной культуре человека. Полагаю, что уже термин «надписи» и является наиболее глубоким, характеризующим саму суть объекта эпиграфики. Ибо ни книга, ни статья, ни заявление, ни отчет, ни даже тезисы не являются надписями. Это – развернутые тексты. С этой точки зрения, например, вывески магазинов, указания о расположении некоторых агрегатов внутри крыла самолета, этикетка купленного товара и т.д. – всё это надписи. Даже обложка книги или ее корешок, любой заголовок – это надпись, хотя внутреннее содержание книги – это уже развернутый текст. Поэтому эпиграфика может быть вполне однозначно определена как наука о надписях (но не о развернутых текстах). Кстати, замечу, что с грамматической точки зрения надписи выглядят чаще всего либо как назывные предложения (без сказуемого), либо как указания в повелительном наклонении или в инфинитиве (ЛЕТАЙТЕ САМОЛЕТАМИ АЭРОФЛОТА, НЕ КУРИТЬ, ПРИ ПОЖАРЕ РАЗБИТЬ СТЕКЛО). Из этого, в частности, следует, что реконструировать древний язык по надписям весьма сложно; в них почти целиком отсутствует глагольная система и синтаксис сложного предложения.

    Наконец, хотел бы обсудить и термин «надписи» в другом смысле. Эпиграфика изучает не надписи как таковые (это всего лишь отдельные примеры), а данный вид письменности в целом. Тогда как палеография – только одну разновидность этой письменности, развернутые тексты. Подобно тому, как лингвистика изучает язык в целом, а не только произнесенные слова. Ибо грамматология изучает письменный знак как таковой, являясь общетеоретической дисциплиной. А наука именно о кирилловских надписях так и называется – кирилловская эпиграфика. Тогда как кирилловская палеография вникает в более частные вопросы – изменение форм букв, стилей письма и состава бумаги во времени. Эпиграфических источников всё равно гораздо больше, чем палеографических, и они много разнообразнее, так что изменение их знаков во времени выявить гораздо сложнее. Со временем, видимо, палеография станет разделом эпиграфики.

    «Ее название образовано от греческого существительного επιγραφη – надпись, прочерченная, процарапанная на чем-то твердом» (МГР, с. 3). Согласен, этимология данного имени именно такая, но только в наши дни материал письма и пишущий предмет стали гораздо разнообразнее, и данное названия понимается несколько анахронично, как перевод другого греческого слова, геометрия, что дословно означает землемерие. Ни один школьник, решавший геометрические задачи, не ассоциировал плоскости, окружности, круги или конусы с земельными участками. Поэтому придерживаться этимологии данного слова как «надписей на чем-то твердом» представляется неоправданным буквализмом.

    Историческая эпиграфика. «Древнерусская эпиграфика первоначально не отделялась от палеографии – изучения древнего письма чернилами на мягком материале: пергаменте, бумаге. Но первое научное исследование, с которого началась разработка славянской кириллической палеографии, посвящено именно эпиграфическому памятнику – надписи на известном Тмутараканском камне, найденном в 1792 году в Тамани (ОЛЕ). С середины прошлого века исследователи начали осознавать, что изучение древнерусской письменности не может ограничиваться памятниками рукописными – рукописными книгами на пергамене и бумаге, грамотами и столбцами (свитками), но обязательно должно включать и надписи на различных предметах. Случайный характер находок эпиграфических памятников, их небольшое число были причиной, по которой на фоне значительных успехов палеографии рукописей только во второй половине XIX века были предприняты попытки систематизировать надписи на предметах. И только в начале нашего века И.А. Шляпкин выделяет из палеографии рукописей палеографию надписей на всевозможного рода предметах, так называемую «вещевую палеографию» (ШЛЯ). Е.Ф. Карский в работе, написанной в то же время, но изданной в 1928 году не только рассматривает и некоторые надписи, но и отмечает, что разделы палеографии, изучающие надписи на предметах, превращаются в самостоятельную дисциплину – эпиграфику (КРС, 1928)» (МГР, с. 3). В целом данный текст не вызывает возражения, хотя несколько непонятно, что значит «написанная в то же время» – не имеется ли в виду работа Е.Ф. Карского 1901 года (КРВ)?

    «Таким образом, русская эпиграфика практически отделилась как часть палеографии в начале нашего века» (МГР, с. 3) – естественно, имеется в виду ХХ век. «Но до сего дня не существует единого взгляда на предмет и задачи палеографии. Высказываются две точки зрения: одна из них сужает задачи исследования палеографии до изучения вопросов графики, практических задач прочтения и определения времени и места написания рукописи (ЖУК, с. 4-5, 103). Согласно другой точке зрения, в задачи палеографии входит изучение не только графики, но и всех других внешних признаков – писчего материала, орудий письма, украшений рукописи, что тоже дает материал не только для ее прочтения, но и определения времени и места изготовления; и в конечном итоге всесторонний источниковедческий анализ, служащий непосредственному исследованию исторического процесса (ЧЕР, с. 16-19)» (МГР, с. 3). Полагаю, что между этими точками зрения на палеографию противоречия нет, речь идёт лишь о более узком или о более широком ее понимании. Для эпиграфики вопрос датировки надписи важен, но это – лишь один из частных вопросов.

    Научный статус эпиграфики. «Если в теоретических вопросах определения задач палеографии до сих пор нет определенной точки зрения, то на практике русская эпиграфика сразу складывается как особая отрасль источниковедения, всесторонне исследующая надписи как исторический источник» (МГР, с. 3). Фраза не вполне понятная; теоретические вопросы палеографии хотя и близки эпиграфике, но все-таки – не ее проблемы; следует ли понимать это высказывание таким образом, что и в эпиграфике теоретические вопросы так же не имеют определенного единого решения? Ведь далее говорится о том, что русская эпиграфика складывается практически – то есть, видимо, не решая своих теоретических проблем. Такое положение дел можно считать досадным. Неясно и положение о всестороннем исследовании надписей – сама по себе надпись является только фрагментом исторического памятника, и полноценным историческим источником является именно сам памятник, а не его эпиграфический фрагмент. Ведь, например, материал черепка, температура обжига глины, форма сосуда, наличие декора также несут большую информацию, которую и следует использовать вместе с информацией от надписей на этом черепке, чтобы можно было ссылаться на надпись как на исторический источник. В наши дни на рынках Египта можно найти массу «древних» изделий с надписями, где к надписям никаких претензий нет, а к обжигу есть, ибо керамика была обожжена в современных муфельных печах. Саму надпись обычно подделать много легче, чем исторический памятник.

    «В наше время расширение объёма материала, подлежащего эпиграфическому исследованию, усложнение целей, которые ставит перед эпиграфикой общее развитие исторической науки, продолжило тенденцию к выделению эпиграфики в самостоятельную научную дисциплину» (МГР, с. 4). Охотно верю, что и материал, и цели исследования эпиграфики с годами увеличиваются; однако, как гласит методология науки, только эмпирический уровень еще не придает какой-то отрасли знания статус полноценной научной дисциплины – для этого обязательно необходим теоретический уровень. А теория должна нам объяснить, что такое надпись, что означает термин «чтение», чем чтение отличается от дешифровки, что такое эпиграфическая атрибуция и каковы последствия неверной атрибуции, какие существуют письменные знаки, зачем их следует транскрибировать и транслитерировать, что такое подстрочное и окончательное чтение, в каких случаях допустимы перестановки знаков, их поворот по горизонтальной или вертикальной оси, их разложение на более простые знаки или, напротив, их собирание в целостный знак, как осуществлять деление на слова сплошного текста, как влияют правила орфографии на результаты чтения, каковы критерии истинности полученного эпиграфического результата, насколько надпись определенной письменной системой передает этническую принадлежность автора надписи к данному этносу, и ряд других вопросов. Ясно, что когда читаются кирилловские надписи, чьи буквы не очень сильно отличаются от современной графики, многие из перечисленных вопросов кажутся несущественными или само собой понятными. Тем не менее, время от времени даже кирилловскому эпиграфисту приходится читать надписи на иной системе письма, например, глаголицей, латиницей, германскими рунами и т.д., и он должен быть теоретически подкован.

    Еще раз возвращаясь к основному определению эпиграфики, А.А. Медынцева пересказывает определение Б.А. Рыбакова: «русская средневековая эпиграфика – раздел исторической науки, занимающийся формой и содержанием надписей, сделанных не на основном письменном материале (пергамен, воск, береста, бумага), а на различных предметах или случайных, не предназначенных для этого поверхностях» (РЫБ, с. 35). Легко видеть, что по сути дела идет топтание на одном месте. Надпись «Российские железные дороги» вместе с эмблемой можно видеть на выезде из Москвы на многих направлениях; эта надпись сделана кустами зелени на «специально предназначенной для этого поверхности» (то есть дорожными машинами был выровнен участок, на котором высажена газонная трава; позже она была на нужном уровне скошена, а специально высаженные кусты заботливо выстрижены). Однако это именно надпись, а не развернутый текст, и ее, при возникновении такой потребности, должна читать именно эпиграфика, а не палеография. Частный вопрос о различении эпиграфики и палеографии затмил центральный вопрос палеографии – что такое надпись? Понятие «русская эпиграфика» был подменен другим – «русская средневековая эпиграфика». Почему? Эпиграфика как наука разве непременно должна очертить границы во времени? А если ей встретятся или ее попросят прочитать более древние или более молодые русские надписи – она не должна этого делать? Или русская эпиграфика не в состоянии читать современные надписи?

    Имеет ли наука ограничения по времени? Вообще говоря, понятие современности очень относительно. В пору моей юности меня восхищали предметы, названными по-русски как ЭВМ и ОКГ. Пожалуй, аббревиатуру ЭВМ (электронная вычислительная машина) еще кто-то помнит. А вот ОКГ (оптический квантовый генератор) – вряд ли. Их вытеснили их англоязычные аналоги – компьютер и лазер. И словари русских сокращений уже вынуждены ставить помету уст. – устаревшее слово. Через какое-то время и современные кинофильмы станут историческими памятниками. И если в кадре фильма мелькнут кусты с буквами РЖД, эпиграфисты будущего должны будут объяснить, что эта надпись – не имя владельца участка Ржада (владельческая), не воззвание к богу Ржаду (вотивная), и не нечитаемый знак собственности (тамга), как мы это часто видим в работах современных эпиграфистов, а всего-навсего аббревиатура – Российские железные дороги. То есть, в каком-то смысле данная надпись владельческая, но владельцем выступает не отдельное лицо, а компания.

    И опять возникает удивление: если, например, на дне берестяного стаканчика написано НАЛЕЙ, то можно ли сказать, что мы имеем дело с развернутым текстом? А если нет, то перед нами – типичная надпись, хотя и на бересте.

    Уже на этом примере определения Б.А. Рыбакова, столь восхитившего А.А. Медынцеву (она его привела и прямо, и в начале своей статьи), видно, что теоретические вопросы в современной эпиграфике действительно не решены.

    «Некоторые исследователи считают, что определение задач эпиграфики несколько преувеличены (ЖУР, с. 297, 300)» (МГР, с. 4). Согласен с Жуковской, ибо историческим источником Б.А. Рыбаков считает не весь исторический памятник, а лишь его эпиграфический фрагмент, и это же повторяет А.А. Медынцева. На сегодня вся археология построена на допущении, что исторический памятник не имеет надписей.

    «Однако не только эпиграфика, но и ряд других вспомогательных исторических дисциплин имеют тенденцию к утрате своей вспомогательной сущности и выработке собственного круга проблем и специфических приемов исследования. В.Л. Янин отмечал, что этот процесс в значительной степени свойственен нумизматике, сфрагистике, в меньшей степени – эпиграфике (ЯНУ). Процесс становления эпиграфики в самостоятельную дисциплину менее заметен по сравнению с нумизматикой и сфрагистикой, благодаря чрезвычайному разнообразию эпиграфических памятников: эпиграфическому исследованию подлежат и надписи на пряслицах, и на огромных камнях, процарапанные надписи на стенах зданий и художественные надписи на предметах прикладного искусства. Такое разнообразие материала, на котором самыми различными способами выполнены надписи, порождает и значительное разнообразие в методах фиксации и исследования памятников» (МГР, с. 4). – Тут трудно согласиться с исследовательницей: ведь и в устной речи слово может произносить мужчина и женщина, старик и ребенок, интеллигент и крестьянин, горожанин и иностранец; тем не менее, независимо от акустических характеристик слово остается одним и тем же, если содержит одни и те же фонемы. Точно так же и надпись. Правда, если говорить о геометрических характеристиках надписи, то они будут различными для разных материалов, однако это никак не должно сказываться на чтении слов и словосочетаний. Кстати, и в нумизматике монеты имеют разный вес и размер, разную четкость линий штамповки, разный состав металлов. Однако это почему-то не помешало быстрому развитию данной исторической дисциплины. Полагаю, что действительной причиной не очень быстрого прогресса в эпиграфике было медленно развитие именно ее теоретических положений.

    Общее и частное в эпиграфике. «Исследователи, отмечая успехи в отдельных разделах эпиграфики, отмечают и ее «дробление», что вызывает специфические методы исследования памятников и отсутствие общих задач, общих исторических выводов (ЯНУ), мешающие формированию ее как самостоятельной исторической дисциплины. Действительно, разные категории памятников эпиграфики используются в самых различных аспектах: как исторический источник, сообщающий новые или подтверждающий известные факты русской истории, как источник по истории культуры или по истории феодальной титулатуры и т.д. Историческая ценность надписей далеко не одинакова и нельзя рассчитывать на то, что каждая надпись содержит важные исторические сведения. Но можно отметить общий аспект исследования памятников эпиграфики, при котором даже самая краткая надпись имеет самостоятельное значение в общей цепи фактов. Это – проблема происхождения и распространения письменности на Руси, так как только надписи на различных предметах дают возможность судить об истории русской письменности не только по книгам и официальным документам, находящимся в княжеских и монастырских библиотеках, но и проследить распространение грамотности среди различных социальных кругов населения, ее практическое применение. Привлечение памятников эпиграфики позволяет и хронологически расширить границы исследуемого периода: в то время как известные датированные древнерусские рукописи относятся лишь к середине-второй половине XI века, памятники эпиграфики появляются уже в Х – первой половине XI века» (МГР, с.4-5).

    Перед нами – весьма сложное построение, имеющее как стержневую мысль, так и множество побочных положений. Прежде всего, проводится странное с точки зрения методологии науки основное утверждение, будто бы «дробление», то есть, дифференциация науки нарушает ее целостность. Все научные дисциплины, а не только эпиграфика по мере своего развития дробятся сначала на крупные разделы, потом на подразделы и так далее. Например, в науке физике есть такие разделы, как акустика и молекулярная физика; полагаю, что в них нет не только общих формул, но даже общих понятий, так что представители этих областей единой физики вообще говорят на разных языках. Но имеется то общее, что объединяет физику: она – наука о природе. Это то, что проводит интеграцию физических наук в единое целое. Вот и А.А. Медынцева в конце концов приходит к выводу, что эпиграфика изучает письменность как таковую, положение, которое мы обсудили много выше, и с которого следовало бы начинать при определении эпиграфики как науки. Оно и интегрирует эпиграфику в единое целое, так что страхи о ее дроблении – мнимые. Ибо любой раздел эпиграфики должен сначала атрибутировать какую-то часть исследуемого исторического памятника именно как надпись, а не нечто другое, затем понять вид письма, наконец, прочитать его, транслитерировать и транскрибировать, перевести на современный язык и прокомментировать. Дифференциация эпиграфики этому не помеха.

    Проблема распространенности письма и грамотности населения. Далее, понятие распространенности письма отождествляется ею с понятием грамотности настолько, что вошло в заглавие ее книги об эпиграфике. Напомню, что «ГРАМОТНОСТЬ, в наиболее распространенном понимании, умение читать и писать. В странах со слабо развитым народным образованием как признак грамотности принимается умение только читать. В странах, осуществивших всеобщее обязательное обучение и достигших поголовной грамотности населения, понятие грамотности в его обычном смысле применяется и получает более широкое содержание; под грамотностью здесь понимается получение элементарного (начального) образования. Таким образом, понятие грамотности находится в зависимости от состояния просвещения, от степени обеспеченности населения данной страны школой. – Основным источником изучения грамотности служат переписи населения» (БАЖ, с. 775). Итак, понятие грамотности имеет три смысла:1) умение читать, 2) умение читать и писать, 3) умение читать, писать, считать и знать о природе и обществе в объеме начального образования. Находим ли мы подобные нюансы в книге А.А. Медынцевой? – Нет. Рассматривает ли она уровень просвещения, степень обеспеченности населения школой, количество охваченных образованием по возрастам населения? Нет, и в принципе не может, ибо таких сведений в историографии средневековой Руси нет. Вряд ли в те времена проводилась перепись населения, да еще с графой «уровень образования». А даже если и проводилась, нам ее результаты неизвестны. В любом случае понятие «грамотности» должно оперировать цифрами о количестве населения на тот или иной период и о числе людей необразованных, малообразованных и весьма высокообразованных, чтобы можно было дать определенные статистические показатели. Пока такая работа в историографии Руси не только не проводилась, но и не планировалась. Поэтому, как и в требованиях Б.А. Рыбакова относительно перерастания эпиграфических данных в целостную характеристику исторического источника, так и в стремлении А.А. Медынцевой перевести данные о присутствии надписей у разных слоев населения в понятие его грамотности можно усмотреть весьма сильное забегание вперед, преувеличение задач эпиграфики, отмеченное выше Л.П. Жуковской. Так что понятие грамотности – не категория эпиграфики. Это – категория истории культуры, а более узко – категория образованности населения. – И опять приходится признать отсутствие в эпиграфике теоретических построений.

    Эпиграфическая и историческая ценность надписи. Еще одно дискуссионное положение – историческая ценность той или иной надписи. Действительно, эпиграфика отпочковалась от археологии, которая, в свою очередь, отделилась от историографии. Однако если признать эпиграфику самостоятельной научной дисциплиной, то критерии ценности должны быть не столько вненаучными, сколько внутринаучными. Надпись может быть ценна для эпиграфики именно как типичный образец письменности определенного периода, независимо от того, содержит ли она важные исторические сведения. И наоборот, очень ценная своими историческими сведениями надпись может быть крайне нетипичной и иметь совершенно ничтожную эпиграфическую ценность. Исследовательница должна определиться: если ценностью надписи оказываются исторические сведения, то эпиграфика не только историческая, но и вспомогательная, прикладная дисциплина. Если же эпиграфика является самостоятельной дисциплиной, то ее услугами могут пользоваться любые науки, а не только историография; например, в ходе криминального расследования следователи могут воспользоваться услугами эпиграфики для чтения непонятной надписи. А из рассуждений А.А. Медынцевой неясно, какой же из этих двух позиций она придерживается.

    Конечно, не исключен и компромиссный вариант, если внутри эпиграфики вычленить историческую эпиграфику, которая призвана изучать историю письменности данного региона в определенный исторический период. Но и в этом случае эпиграфическая ценность той или иной надписи будет расходиться с ее ценностью для истории как науки.

    «Нельзя сказать, что этот аспект исследования эпиграфических источников абсолютно нов. В монографии Б.А. Рыбакова по истории древнерусского ремесла широко используются отдельные группы надписей, приведен список грамотных ремесленников различных профессий и сделан вывод о широком распространении грамотности среди городского посадского населения (РЫР)» (МГР, с. 5). Исследовательница здесь ссылается на прецедент: Б.А. Рыбаков удивился наличию надписей на ремесленных изделиях, решив, что ремесленники умеют не только читать, но и писать. Это он назвал «грамотностью», поскольку до этого историография предполагала полную безграмотность любого населения, в том числе и посадского. Поэтому данную метафору в его труде понять можно. На самом деле, видимо, уровень знаний ремесленников был гораздо выше не только умения читать и писать, но и даже выше начального образования, а это выходит за рамки понятия «грамотность». В этом нет ничего удивительного, ибо любой мастер брал себе учеников, которые обучались несколько лет. Конечно, в первые годы ученик мог использоваться и как домашний работник, который мог бегать в лавку за продуктами, подметать полы, нянчить детишек мастера; вместе с тем ему давались основы и тонкости не только профессии, но и письменности. Полагаю, что если бы можно было перевести уровень знаний и объем образования ремесленников на современные мерки, то мастера можно было бы приравнять к кандидату технических наук, подмастерье – к инженеру, а ученика, в зависимости от года обучения – от нынешнего школьника начальной школы до школьника средней. Поэтому утверждать, что ремесленник был грамотным человеком, это примерно то же самое, что удивляться грамотности нынешнего инженерного корпуса машиностроительного завода – надо же, инженер умеет не только читать, но и писать! На деле же он умеет гораздо больше, и эпитет «грамотный» может быть применен к нему только в смысле «грамотный специалист», а не в смысле того, что он с грехом пополам сможет расписаться в прочитанном им по складам документе, вместо того, чтобы поставить там крестик.

    А.А. Медынцева еще раз возвращается к понятию грамотности чуть ниже. «Нельзя выявить уровень грамотности в различных поселениях древней Руси без социально-экономического анализа самих поселений, в разных социальных городских слоях – без анализа социальной топографии древнерусского города. Между тем, такие исследования только начинают проводится в последние годы. Естественно, что обобщения данных эпиграфических источников будут зависеть от результатов исследования в этих областях» (МГР, с. 5). Здесь исследовательница, с одной стороны, показывает здравый смысл, понимая, что исследование грамотности – это в определенном смысле не эпиграфическая, но социально-экономическая задача (хотя в еще большей степени – культурологическая), и что таких исследований в большом объеме просто нет, так что опираться просто не на что, с другой стороны, противоречит своему названию монографии, ибо говорить об уровне образования населения на основе только эпиграфики невозможно.

    Объект и предмет исследования. Весьма приятно видеть понимание А.А. Медынцевой различия между объектом и предметом исследования: «На практике надписи (и берестяные грамоты, граффити) являются сложным объектом исследования, так как являются предметом и источниковедения, и философии, и истории, и археологии. Поэтом чрезвычайно сложно разграничить эти сферы. Такое искусственное разграничение не только трудно достижимо, но и нецелесообразно, так как именно взаимосвязанное изучение надписи и предмета, на котором она сделана, с применением самых широких вспомогательных данных, помогает уяснить и содержание надписи, и ее значение для тех или иных исторических выводов» (МГР, с. 6). Совершенно верно: надпись является и объектом, и предметом эпиграфики, тогда как все остальные перечисленные дисциплины могут исследовать этот объект. Однако исследовательница не права в том, что надписи являются предметом исследования этих дисциплин – их предметы совершенно другие. Для эпиграфики надпись важна в своем прямом качестве, именно как тот или иной пример употребления письменности, тогда как источниковедение интересуется ее содержанием в качестве исторического источника (а большинство надписей никаких исторических сведений не несет), философию интересует уровень развития человеческой духовной деятельности, а не надпись как таковая (большинство надписей весьма приземлены и не демонстрируют высокий полет мысли), археологию интересует смысл найденного предмета, поясняемый надписью (весьма часто надписи никак не поясняют назначение предмета). Так что надписи выступают только как объекты для перечисленных исследовательницей дисциплин, но вовсе не как предметы их исследований. Снова здесь видна путаница в понятиях методологии науки.

    Предметом эпиграфики является изучение надписей со стороны их графики, словообразования, морфологии, синтаксиса, составление их транскрипции и транслитерации, перевод на современный язык и снабжение комментариями.

    Является ли разграничение научных дисциплин искусственным? Вряд ли. Дисциплины отделяются друг от друга не благодаря каким-то враждебным деяниям недоброжелателей, а вполне естественно, для того, чтобы лучше исполнять свои основные функции. Полагаю, что требование не разграничивать различные сферы исследования надписей продиктовано не столько требованиями эпиграфики как самостоятельной науки, сколько положением самой А.А. Медынцевой в Институте археологии РАН, где она одновременно являлась и археологом, и эпиграфистом, и источниковедом, и историком, и методологом эпиграфики (то есть, философом). Иными словами, понимание разграничения наук как чисто искусственного явления является в области методологии эпиграфики ее гипотезой ad hoc. К сожалению, и это положение показывает недостаточное знакомство исследовательницы с методологией науки.

    Заключение

    Проведенный обзор показывает, что отечественная русская (то есть кирилловская, отчасти глаголическая) эпиграфика не только сформировалась в своей эмпирической части, то есть уже прочитала и готова прочитать весьма большой массив надписей, но и ставит весьма важные теоретические вопросы. Правда, многие из них пока решаются противоречиво, например, о самостоятельности эпиграфики как научной дисциплины; другие упираются в идеологические шоры (например, об отсутствии русской письменности в виде руницы или протокириллицы), третьи пока не понимаются как центральные (такие как понятия надписи, письменности и системы письма). Однако для молодой научной дисциплины это не только вполне извинительно, но даже и в определенном смысле закономерно. Уже наработанный массив теоретических понятий и терминов дает возможность выстроить подобную теоретическую базу данной научной дисциплины, что в свою очередь, позволит перейти к следующей дисциплине внутри эпиграфики – к микроэпиграфике.

    Что же касается эмпирических достижений, то они весьма впечатляют, но, главным образом, не числом прочитанных надписей (к сожалению, непрочитанных остается намного больше), а весьма надежными данными по проблеме создания славянских азбук. Вопреки сложившемуся ранее мнению, именно русская эпиграфика показала, что русская письменность существовала еще до того, как азбуки сложились в своем окончательном виде, так что школьная последовательность азбука – письменность, весьма удобная для целей обучения, не совпадает с исторической последовательностью письменность – азбука, которая существовала на ранних стадиях существования письменности.

    Наконец, можно отметить, что разработкой теоретических вопросов эпиграфики в наши дни занимается уже не один человек, как это было в советское время (Б.А. Рыбаков), а целая группа исследователей, весьма компетентных в проблемах эпиграфики (А.А. Медынцева, В.В. Нимчук, Л.П. Жуковская, В.А. Чудинов и др.). Это позволяет надеяться на большой прогресс и в этой области.

    Литература

    БАЖ: Баженов А. Грамотность. Большая советская энциклопедия, т.18, М., АО «Советская энциклопедия», 1930, с. 775-796

    БЫЧ: Бычков Алексей. Киевская Русь. Страна, которой никогда не было? Легенды и мифы. М., ОЛИМП, Аст, Астрель, 2005, 443 с.

    ГОЛ: Голубовский П.В. О начале русской письменности // Университетские известия. Киев,1895

    ЖУК: Жуковская Л.П. Развитие славяно-русской палеографии. М., 1963

    ЖУР: Жуковская Л.П. Работы Б.А. Рыбакова в области вспомогательных исторических дисциплин // Археографический ежегодник за 1968 год. М., «Наука», 1970

    ЙОН: Йончев Васил. Азбуката от Плиска, кирилицата и глаголицата. Кирил Гогов и синове. София, 1997

    КОН: Константинов Н.А. Новые данные о происхождении русской письменности // Смена, 1951, 25.04

    КРВ: Карский Е.Ф. Очерк славянской кирилловской палеографии. Варшава, 1901

    КРС: Карский Е.Ф. Славянская кирилловская палеография. Л, 1928; М., 1979

    МГР: Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. (По материалам эпиграфики Х-первой половины XIII века). М., Издательство “Наука”, 2000, 291 с.

    МЕГ: Медынцева А.А. Глаголические надписи из Софии Новгородской // Советская археология, 1969, № 3, с. 199-210

    МЕП: Медынцева А., Попконстантинов К. Надписи из Круглой церкви в Преславе. София, БАН, 1984

    МИЛ: Миллер В.Ф. К вопросу о славянской азбуке // Журнал министерства народного просвещения, СПб, 1884, № 3

    НИМ: Нимчук В.В. Древнекиевская эпиграфия в свете социолингвистики и истории языка // Труды пятого международного конгресса славянской археологии. Киев, 18-25 сентября 1985 года. М., 1987, с. 35-43

    ОЛЕ: Оленин А.Н. Письмо к графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину о камне Тмутараканском, найденном на острове Тамани в 1792 году, с описанием картин к письму приложенных. СПб, 1806

    РЫБ: Рыбаков Б.А. Русская эпиграфика X-XIV веков (состояние, возможности, задачи) // История, фольклор и искусство славянских народов. Доклады советской делегации на V Международном съезде славистов. София, сентябрь 1963 года. М., 1963

    СОБ: Соболевский А.И. Кириллица и глаголица // Богословская энциклопедия, , т. Х.СПб, 1909

    СРЕ: Срезневский И.И. Древние письмена славянские // Журнал министерства народного просвещения, СПб, 1848, ч. IX

    ЧЕП: Черных П.Я. Происхождение русского литературного языка и письма. М., 1950

    ЧЕР: Черных П.Я. К истории вопроса о русских письменах в житии Константина Философа // Ученые записки Ярославского педагогического института, 1947, вып. IX

    ЧЕЯ: Черных П.Я. Язык и письмо // История культуры древней Руси. М.-Л., 1951

    ЧУВ: Чудинов В.А. Вселенная русской письменности до Кирилла. М., «Альва первая», 2007, 672 с.

    ЧУС: Чудинов В.А. Священные камни и языческие храмы славян. М., Фаир Пресс, 2004, 624 с.

    ШАФ: О происхождении и родине глаголитизма. Сочинение П.У. Шафарика. Перевод с немецкого А. Шемякина // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете 1860, книга IV. М., 1861, III, с. 1-66

    ШЛЯ: Шляпкин И.А. Русская палеография. По лекциям, читанным в императорском С-Петербургском археологическом институте. СПб, Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1913, 100 с.

    ЯНУ: Янин В.Л. Успехи и проблемы изучения вспомогательных дисциплин русской истории (нумизматика, сфрагистика, эпиграфика, весовая метрология) // Археографический ежеголник за 1969 г. М., «Наука», 1971

    ANT: Anton. Erste Linien eines Versuchs über der alten Slaven Ursrung, Sitten, Meinungen und Kentnissen. Leipzig, 1789, 8

    ČUN: Čunčić, Marica: Što je opat Držiha naućio od opata Maja? // 900 godina Baščanske ploče. Krčki zbornik, sv. 42, Posebno izdanje, br. 36, radovi sa znanstvenoga skupa povodom 900 obljetnice Baščanske ploče. 17-18 svibnja 2000. Primorsko-goranska župania, Općina Baška, Turistička zajednica Općine Baška, Povijesno udruženije otoka Krka, Rijeka 2000, s. 257-269

    DOB: Dobrovskiy J. Glagolica. Prag, 1845

    LIN: Lingardt. Versuch einer Geschichte von Krain. Zwei Teile, Leibach, 1788-1791, 8

    TAY: Taylor Isaac, dr. Ueber den Ursprung des glagolitischen Alphabets // Archiv für Slavische Philologie, 1880, V Bd, II Teil, S. 191-192

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову