Лекция в Политехническом музее 20.03.2010

Чудинов Валерий Алексеевич


Беседы о повышении качества эпиграфических исследований не только мне не чужды, но, напротив, позволяют точнее разобраться в сложившейся ситуации. Юношеский максимализм чудиноманов (по незнанию или, скорее, чтобы навесить на меня неподъёмный груз, отчего я надорвусь), которые требуют от меня выполнить то, что не делали мои предшественники, в принципе может быть удовлетворён.

Оглавление:
  • Лекция в Политехническом музее 20.03.2010
  • Обсуждение
  • Лекция в Политехническом музее 20.03.2010

    Лекция в Малом зале лектория Политехнического музея 20.03.2010 ничем особенным не отличалась от других; народу было достаточно много и присутствовавшие в зале слушали меня с большим интересом. Темой лекции была дешифровка мною этрусских надписей. Но запомнилась мне эта лекция не моим выступлением, хотя и неплохим, но, в общем-то, дежурным, а беседой с одним из слушателей после лекции.


    Рис. 1. Моё выступление перед слушателями в начале лекции

    Этот слушатель, который, по отзывам других, всю лекцию что-то внимательно записывал с самым безучастным видом, позже развернул передо мной копии изображений на листах формата А2 на мелованной бумаге, снятых с сайта чудиноманов, и стал повторять их аргументацию, хотя и в довольно усеченном виде. Поскольку он не употреблял бранных слов, а, как мне показалось, хотел разобраться в сути дела, я с ним побеседовал не менее получаса. Я специально не стал спрашивать, как его зовут, кто он по профессии и где живёт (все эти сведения крайне важны для чудиноманов, поскольку в самой науке они не разбираются, а собирают элементарное досье), поскольку меня интересовали только замечания по существу. Даже если бы он был заслан на мою лекцию чудиноманами (чего я исключить не могу), я не считал необходимым уклоняться от спокойной и непредвзятой беседы.


    Рис. 2. Слушатели на моей лекции

    Поскольку оригинальных мыслей у моего собеседника в части претензий не было, я повторю то, что мне обычно инкриминируют чудиноманы, опустив их привычную для них ругань в мой адрес.

    Высказывание № 1. «Читать Чудинов может все, что ему угодно и везде, где ему угодно, никто ему этого запретить не сможет, да и не собирается, но, прежде чем выдавать свои внезапно пришедшие в голову предположения за заслуживающие хоть малейшего внимания гипотезы, хорошо было бы привести убедительные аргументы в пользу достоверности (в данном случае – адекватности оригиналу) самого "изучаемого" материала и его пригодности для решения задач такой сложности – подтверждения возможности наличия знаков и надписей, скрытых в элементах изображения. Приведенные сравнения говорят как раз об отсутствии в действительности "неявных надписей"».

    Так сказать, спасибо за разрешение, хотя спрашивать дозволения людей, не разбирающихся в науке, мне действительно ни к чему. Но так было всегда и везде. Альберт Эйнштейн не советовался со своим дворником и не испрашивал его высочайшего соизволения на публикацию своих статей.


    Рис. 3. Завершение лекции

    Что же касается якобы неадекватности исследуемых мною изображений оригиналу, то это как раз и была тема моей беседы со слушателем.

    Высказывание № 2. «Чем здесь успел начудить "теневой читатель"? Естественно – псевдоинскрипциями, которые, по заведенной им традиции, водятся в шевелюрах и на складках одежды: "...из букв в прямом иобращенном цвете, находящихся на изображении волос и лысины "богини" (хороша богиня, имеющая довольно большой величины лысину!), я читаю слова _этрузии и ионии этруск_" (с. 355, мною выделен гениальный ход – совокупить воедино белое и черное). Что он принял за лысину – это ему виднее... А вот со складочками - какая-то незадача вышла... Не по-чудиновски они сложились в оригинальном изображении (для этой скульптуры, как и для большей части остального "наследия Воланского" фотографий отыскать пока не удалось. Надеюсь, что это - дело времени)!»

    Пояснения: «теневой читатель» – это я, поскольку читаю прориси не только в светах, но и в тенях; псевдоинскрипции – это все выявленные мною неявные надписи. Но почему неявные надписи – это псевдоинскрипции? Потому, что так хочется Серу-Сержу? Ведь ни отсутствия смысла, ни отсутствия сходства выявленных знаков с русскими буквами он не показал. Напротив – выявленные мною знаки существенно дополняют основную надпись, что я показал в моей книге «Вернем этрусков Руси».


    Рис. 4. Сравнение различных прорисей и моё чтение надписей

    Понятие тождества с позиций эпиграфики. И мой слушатель, и Сер-Серж настаивали на том, что «подлинная» прорись изображения не совпадает с тем, что изображено на другой прориси. Что ж, попробуем разобраться.

    Действительно, прорись Воланского, как она приведена в моей книге, не вполне совпадает с прорисью другого гравера. Однако, примем во внимание следующие соображения. 1) Ни один человек не копирует от руки предельно точно, всегда вносятся некоторые искажения, которые, однако, до сих пор всеми эпиграфистами считались вполне допустимыми. 2) На ошибки прориси изображения напластовываются ошибки полиграфии, где какие-то части знака пропечатываются гуще, чем нужно, тогда как другие не пропечатываются вовсе, что приводит к дополнительным искажениям. Однако и это до сих пор считалось в эпиграфике вполне допустимым. Причиной тому служит то, что для эпиграфики важны топологические, а не метрические или угловые свойства буквы или иного знака письменности. Иными словами, даже если знак растянуть, наклонить, повернуть на угол, даже перевернуть вверх ногами, он всё равно будет человеком воспринят правильно. Точно так же он будут одинаково понят при написании его черным на белом фоне или белым на чёрном фоне.

    А из этого следует, что как бы ни была искажена прорись Воланского по сравнению с прорисью другого гравера, топологически они эквивалентны!

    Именно это мы и наблюдаем на рис. 4. Благодаря ряду искажений, на прориси Воланского лицо понимается скорее как мужское, чем как женское, венок больше похож на кудрявые волосы, а отсутствие листьев на затылке – как лысина. Именно так я и проинтерпретировал данное изображение; полагаю, что и другие читатели, имея только это изображение, сделают подобные же выводы. Иначе говоря, я интерпретирую ПРОРИСЬ ВОЛАНСКОГО, а не прорись другого гравера.

    Возможно, что для целей художественной передачи изображения прорись другого гравера была бы предпочтительней. Однако в моей книге «Вернём этрусков Руси» я решал иную задачу: проследить дешифровки моих предшественников и понять, в чём заключались их прорывы в неизведанное и очень интересные новации, а в чём – недостатки. Причём замечу, что недостатки подмечать всегда проще, чем достижения (что сайт чудиноманов ежедневно и с успехом доказывает). Поэтому я должен был читать прориси ИМЕННО ВОЛАНСКОГО (и игнорировать другие прориси), иначе мне бы мои читатели поставили на вид то, что я, рассуждая о Воланском, предлагаю им прориси других граверов. Ведь искусство дешифровщика как раз в том и состоит, насколько точно и полно он интерпретирует те элементы изображения, которые он видит на демонстрируемой им прориси. Поэтому, говоря о Воланском, я не имею никакого морального права подменять приводимые им прориси чьими-то другими.

    Но на рис. 4 я показываю, что когда мне предлагают прорись другого автора, на ней точно так же и в тех же местах читаются те же самые буквы! Для наличия буквы Е можно взять левые контуры любой пары листьев венка – как первой пары, так одинаково второй и третьей. Буква Т виднеется под третьей парой листьев, буква Р – сразу над буквой Т, буква У – чуть правее и выше буквы Р, буква Т с перекошенной крышей (читается как З) – тень от скрепляющей ткани в середине венка, две последних буквы И – контур листьев правой верхней части венка. Таким образом, слово ЭТРУЗИИ на этой более совершенной прориси выявляется ЛУЧШЕ, чем на прориси Воланского. То же самое можно сказать и в отношении задней части венка, где читается слово И ИОНИИ.

    Замечу, что ничего другого ожидать нельзя, ибо при всех искажения метрического характера топологические свойства прорисей всё-таки гораздо лучше передают свойства оригинала. Так что замена одной прориси другой, будучи умышленной подменой (фальсификацией), хотя и даёт эстетический выигрыш, но существенно порочит исследователя как фальсификатора, не давая ему никаких преимуществ в эпиграфическом плане. Таким образом, предлагаемая мне Сер-Сержем замена, вроде бы улучшающая исходный образец, на деле являлась требованием ПОДМНЕНЫ того, что читали мои предшественники, на другое изображение.

    Чудиноманы обычно отстаивают свои позиции со ссылкой на физику и математику. Но в математики критерий тождественности гораздо более слабый, чем в эпиграфике. Представим себе, что имеется картинка, на которой нарисован стоящий мужчина, сидящая на диване женщина с грудным ребенком на руках, рядом с ней находится мальчик постарше, лет двух. А на диване лежит кошка и находится подушка с изображением льва. Тогда на вопрос, сколько здесь людей, мы получим ответ – четверо (хотя мы отождествляем и мужчину, и женщину, и взрослого, и ребенка), на вопрос, сколько живых существ, ответ будет – пять (мы отождествляем совсем не похожих друг на друга кошку и человека), на вопрос, сколько здесь изображений живых существ, ответ будет шесть (мы отождествляем людей, кошку и изображение льва), и, наконец, на вопрос, сколько тут предметов, ответ будет семь (теперь мы отождествляем живых существ, подушку, изображение льва и диван). Как видим, в зависимости от цели подсчёта, мы получаем разные числа. Причем наш ответ не зависит от того, даём ли мы словесное описание, контурный рисунок, полутоновое изображение с газетным растром или цветную цифровую фотографию. Везде налицо отождествление внешне совершенно непохожих объектов, что требует определенного навыка, но может вызвать справедливое негодование непосвященного в эти манипуляции человека.


    Рис. 5. Сравнение других прорисей и моё чтение надписей

    Понятно, что то же самое мы будем иметь и при замене другой прориси Воланского. Теперь я показываю, что вполне читаются те же буквы и слова и на другой прориси: и слово МАРА, и слова МАСТЕРСКАЯ КРИТА, и отдельно слово МАСТЕРСКАЯ. Причем здесь и здесь они читаются легче, чем на прориси Воланского, а буквы находятся на тех же самых местах.

    Удивление от моей глазастости. Какова же была реакция Сер-Сержа? «Кто бы мог подумать! Вот это - глазастость! Мало того, что у "Акима Николаевича" явно что-то не так с левой грудью (на картинках Воланского-Чудинова), так еще и "шапка мономаха" = "локоны волос" как-то кривовато смотрится и "на себя" совсем не похожа... Забавный же получился "профессор" из Чудинова... Зато враль - первостатейный! Клейма уж негде ставить!»

    На этих двух примерах беспристрастный читатель вполне может видеть, кто из нас двух является лжецом. Я видел по реакции моего собеседника в коридоре лектория Политехнического музея, что он как раз убедился во вранье моего оппонента. И понял, что я рассматриваю изображение намного тщательнее моих оппонентов, откуда у них и вызывает удивление моя «глазастость» (на самом деле – научная тщательность).

    Тем не менее, Сер-Серж приходит к таким выводам: «Резюмируем. 1. Чтение надписей на древних предметах требует работы с оригиналом или – с возможно более точной копией. Чудинов утверждает, что используемое им в данном конкретном случае (в остальных случаях) изображение идентично известной широкой аудитории иллюстрации, но речи об адекватной передаче «содержательной» части поверхности исследуемого им предмета здесь нет. Надеюсь, что никого не нужно убеждать в том, что в данном случае именно адекватность изображения является определяющим фактором в решении вопроса о возможности наличия искусственных знаков на изучаемой поверхности». – Я не стал бы возражать, если бы мне кто-то предоставил оригинал этрусского предмета. Однако, как я полагаю, далеко не все из них сохранились, если даже сам Сер-Серж констатировал выше, что для этой скульптуры, как и для большей части остального "наследия Воланского" фотографий отыскать пока не удалось. Иными словами, ему, несмотря на то, что вся их «бригада Бокра» денно и нощно лазит по интернету, «фотографий найти пока не удалось». А я должен был, работая на нескольких работах, «найти оригиналы», не имея ни времени, ни средств на эти, в общем-то, совершенно ненужные манипуляции. Ненужные потому, что эпиграфисты уже примерно века три работают по прорисям.

    Пустые претензии. «2. Учитывая то обстоятельство, что сам способ обработки им «исходного изображения», в том числе – определение порогового значения для отделения «шума» – остается «за кадром», согласиться с Чудиновым в том, что предлагаемые им результаты «выявления неявных надписей» являются корректными и вполне приемлемыми не представляется возможным».

    Выделение полезного сигнала из шума – самая сложная проблема теории информации. На сегодня она решена только в простейших случаях (во время военных сборов в студенческое время на РЛС я в этом убедился, глядя на цели на экране после постановки противником пассивных помех). Однако имеются привычные нам изображения лиц, фигур и букв. Естественно, что они в первую очередь и подлежат выделению из фона. У букв имеется еще один критерий – они в совокупности должны давать не абракадабру, а осмысленное слово. А слова должны образовывать осмысленные словосочетания, что я и показываю на конкретных примерах.

    Поэтому желающий слышать – да услышит. А Сер-Сержу и это моё объяснение покажется «закадровым». Ведь его задача – не выяснение истины, а очередное уличение меня «во вранье». Иными словами, очередное перекладывание своего незнания эпиграфики с больной головы на здоровую.

    «3. Надписи на предмете могут быть нанесены значительно позже времени создания и использования предмета и для их «привязки» к датировке самого предмета требуются дополнительные исследования. Чудинов не упоминает о такого рода исследованиях и без каких-либо обоснований относит время нанесения выявленных им «надписей» ко времени использования в обиходе самого предмета».

    В принципе Сер-Серж был бы прав, если бы речь шла о каких-либо царапинах. Однако допустить, что на отливке спустя несколько веков или тысячелетий была заменена прическа или складки одежды как-то сложно. Кому и зачем, нужно было отливать новые части древней фигуры? Если бы такая практика существовала, мы бы не видели скульптур с отсутствующими руками, ногами и носами.

    «4. Чудинов «оставляет за кадром» и необходимые разъяснения о соотнесении габаритов выявленных им «надписей» с размерами самих предметов, на поверхность которых они, по его мнению, нанесены, а также о возможной технике исполнения самих надписей».

    Опять от меня требуют выполнения неких надуманных операций, причём именно от меня, а не от всех эпиграфистов. Причём здесь габариты надписей? В принципе, я называю самые крупные надписи титульными и при необходимости поясняю размер надписей как «средний» или «мелкий», однако особой роли это не играет.

    Что же касается способа нанесения надписей, то это вообще не задача эпиграфики. Существует смежная историческая дисциплина под названием «трассология», которая, исходя из оставленных следов, может сказать, где имеется прорезь, где пропил, где сверление или фрезерование, где скол, где случайная каверна, где отливка, где налеп и т.д. Но это не эпиграфика, поскольку трассология имеет дело с обработкой материалов различными способами. Это – подразделение технологических наук, тогда как эпиграфика – раздел лингвистики.

    Следовательно, мы снова сталкиваемся с тем, что в роли эксперта моих работ выступает новичок.


    Рис. 6. Серия фотографий разной контрастности

    Бесцельное копирование оригинала. Сер-Серж опубликовал серию фотографий разной степени контраста, взяв исходное цветное изображение. Мы видим, что усиление контраста действительно способствует выявлению сигнала на фоне шума вплоть до фото 4 рис. 6, тогда как на фото 5 рис. 6 уже начинают пропадать в светах подробности изображения. А далее он воспроизводит изображение, приводимое мной, причём именно той самой оптимальной степени контраста, как на фото 4. И вместо того, чтобы остаться довольным тем, что я усилил отношение сигнал/шум (к чему он сам меня призывал), он опять остался недоволен. Он описал свои действия так: «1. Берем исходную картинку и выделяем фрагмент (переднее колесо), на время забыв о масштабе и прочих мелочах жизни... 2. Для «удобства чтения» и экономии денег «обесцвечиваем» картинку (переводим в «ч/б» и начинаем поиск, в котором нам поможет киножурнал «Хочу все знать» контрастирование (постепенно, до уровня 80%)...похоже? Можно и продолжать... Чудеса, да и только! Читать – подано!» – Честно говоря, я так и не понял, что он этим хотел сказать. В моей книге все иллюстрации были черно-белыми, как и в книгах других эпиграфистов. Масштабы были такими, чтобы видеть и весь объект, и отдельные надписи. Вероятно, Сер-Серж никогда прежде не смог прочитать ни одной эпиграфической книжки, и потому не знает, какими должны быть иллюстрации.

    «Резюмируем: 1. В качестве элементов, из которых могут быть составлены "буквы" Чудинов использует любые, ничем специально не выделенные в самом рисунке и никак не обусловленные теоретически фрагменты линий. При этом оставшиеся "незадействованными" фрагменты тоже не могут быть объяснены ни практически-наглядно, ни теоретически».

    На самом деле мы видим на фото 4 рис. 6, что многие линии выделены специально. Другое дело, что я не читаю ВСЕ надписи, а заостряю внимание только на нескольких, чтобы понять специфику именно данного изображения. Так что я всегда читаю ЗАВЕДОМО МЕНЬШЕ, ЧЕМ НАПИСАНО, тогда как мои оппоненты, не будучи морально подготовленными к восприятию этой информации, считают, будто я вычитываю больше, чем написано, а проще говоря, сочиняю. Я мог бы прочитать «практически-наглядно» и все оставшиеся незадействованными линии, однако тогда моя книга распухла бы до невероятных размеров.

    Что же касается теории такого рода надписей, то я ее очень просто изложил в начале книги: все подрисуночные надписи (расположенные под рисунком на бумаге, а также подписи на нижней части скульптур) можно легко изменить впоследствии, при новой редактуре, тогда как детали самого изображения переделать не так-то просто, ибо тут уже придётся переделывать детали самого рисунка или скульптуры, что неизмеримо сложнее. Именно поэтому наши предки старались вписать определенные слова в сам сюжет произведения. Вот и вся теория. Так что «теоретически» надписи вполне обоснованы.

    Пустые претензии чудиноманов. «2. Идентификация выделенных фрагментов с буквами какой-либо системы письменности осуществляется Чудиновым совершенно произвольно, с применением специальных приемов (повороты, соединение, разъединение и проч.) и определяется исключительно стремлениемво что бы то ни стало "увидеть" именно букву».

    Увы, так действуют все эпиграфисты, а не только я. Действительно, возьмем, например, букву А. Изменится ли она, если мы ее положим на бок? Мы увидим букву , вполне узнаваемую. То же самое будет, если мы ее положим на другой бок – . И даже если мы ее перевернём вверх ногами, , она останется всё той же буквой А. Даже буква Г после поворота на 180 градусов будет выглядеть как , так что ее невозможно будет спутать с буквой L. Так что если написано слово , то это не мой произвол, а, напротив, мой долг как эпиграфиста, восстановить правильное начертание и написать МАРА.

    Но точно так же и при лигатурах: если начертано слово , то мой долг – это разделение лигатуры на отдельные буквы и чтение целого слова – МИМ. Так что на самом деле здесь имеется не «произвол Чудинова», а обычная практика эпиграфики, которую, к большому сожалению, чудиноманы не знают. И судят с позиции невежества.

    «3. Составление "слов" из полученных с помощью специальных приемов "букв", точно так же, как и составление из "слов" осмысленных, как кажется Чудинову, "фраз" носит совершенно произвольный характер, и, зачастую никак не связано с характером изображения, в части которого Чудиновым выявляются "неявные надписи"».

    Возникает вопрос, а откуда чудиноманы знают «характер изображения»? И в чём состоит произвол? Если, скажем, на изделии, которое посвящено умершему, написано «МАСТЕРСКАЯ МАРЫ», то в чём здесь состоит мой произвол? Надгробные статуи и статуэтки всегда изготавливались в мастерской Мары.


    Рис. 7. Чтение надписи на деревянных сандалиях

    На рис. 7 я показываю, что на хорошей прориси надпись читается много лучше, чем на той, которая обычно публикуется в популярной литературе. И читается тут слово РИМ, которое как раз и соответствует «характеру изображения».

    Проблема согласования с уже известной информацией. «4. "Прочитанные" Чудиновым "неявные надписи" предлагаются им в качестве таких объяснений культурно-исторических реалий древней истории, которые совершенно не согласуются с уже известной информацией. При этом все иные, традиционные, объяснения объявляются им не заслуживающими доверия по причине их несоответствия сведениям, полученным благодаря "разработанной" самим Чудиновым знаковой системе».

    Действительно, если одни исследователи читают явную надпись на данном зеркале как имя собственное Калхас, а другие – Халкас, то возникает вопрос – кому же верить? А с моей точки зрения тут написано САКЛАУ, что означает: СЛОЖИЛ. И смысл данной политической миниатюры таков: Рим попытался вложить государство Этрурию (как стельку) в государство Рим (как в деревянный башмак). Так что смысл тут вполне пролеживается, чего нельзя сказать о чтениях моих предшественников.

    Что же касается якобы «несогласования» с уже известной культурно-исторической информацией, то я этого несогласования не вижу. На самом деле то, что Рим построен этрусками, широко известно, равно как и то, что все славяне называют его РИМ, тогда как другие народы – РОМА. И я даю объяснение этому феномену, тогда как мои предшественники – нет. Иными словами, я даю объяснения там, где пока никаких объяснений нет. Это никоим образом нельзя назвать «несогласованием с уже известной информацией». А вот с неверной интерпретацией надписей моими предшественниками несогласование действительно имеется. Ибо истина всегда отличается от лжи.

    «5. Сведения, полученные путем "чтения" указанных "неявных надписей" принимаются Чудиновым совершенно некритически и без дополнительной проверки в аспекте лингвистики, истории и развития культуры в целом».

    В каком смысле «некритически», если, как я показал в моей книжке, неявные надписи согласуются с явными, а имена персонажей совпадают с названиями стран, существовавших во времена истории Этрурии и Рима? Иными словами, данное обвинение голословно, и выдвинуто опять-таки только затем, что основная задача сайта чудиноманов – не выяснение истины, а стремление запачкать меня как можно сильнее.

    Проблема высококачественных фотографий. Когда я продемонстрировал моему собеседнику только часть этих аргументов, он задумался. Но напоследок он мне приготовил самый, как ему казалось, убийственный довод: сравнение фотографий, выполненных цифровым фотоаппаратом с прорисью. Ему казалось, что фотография, которая на его взгляд существенно лучше передаёт объект, никоим образом не совпадает с прорисью. И хотя прорись делал не я, пришлось сопоставлять фрагменты изображений в двух случаях поэлементно. Какие же выводы последовали?

    1) Прорись и на сегодня лучше фотографии. Несмотря на то, что теперь фотоаппарат даёт очень высокую степень разрешения и отчасти усиливает контраст, а также предлагает фотографию в цвете (в этом состоит прогресс фотографии), дело не в нём. Вспомним, что и при киносъёмке, и при фотосъёмке в фотоателье львиная доля времени уходит на так называемое «выставление света», то есть, на установление осветительных приборов и на выравнивание освещенности. В самом деле, от источника света может идти блик, который или сильно обесцветит надпись, или сделает ее вообще нечитаемой – останется только светлое пятно. Напротив, в тенях надпись может слиться с фоном, если фон достаточно тёмный. Когда я производил съёмки в Ватиканском музее, я предпочитал фотографии без вспышки. Однако при этом освещенность от музейных ламп оказывалась небольшой, это требовало увеличении времени экспозиции, и при съёмке без штатива изображение оказывалось смазанным.

    Понятно, что можно договориться с музейными работниками, чтобы съёмку произвели они. Но это потребует и большого времени, и значительной суммы денег. Но и в таком случае никто из музейных работников не позволит мне «подержать объект в руках». То время, когда любой исследователь получал свободный доступ к музейным ценностям, кануло в Лету.

    2) Сами надписи имеют разную степень важности. Основные надписи сделаны по-этрусски, и я их безусловно читаю, причем очень многие слова повторяются. Таким образом происходит взаимная проверка. Другие, неявные надписи, также повторяются многократно, например, такие слова как ШЕДЧЛЕ, ЖЕДЧА, ЗВДАН, ЭТРУЗИЯ, РИМ, МАРС, КРИТ, МАЛАЯ АЗИЯ, ФРАКИЯ и т.д. Иными словами, тут встречаются не только этрусские, но и русские лексемы. Ну и, наконец, существуют надписи третьестепенного порядка, например, те слова, которые мне встретились только однажды. Тут, действительно, возможны определенные неточности в их прочтении.

    Именно наиболее важные слова и составляют костяк, который, как я полагаю, ни при каких условиях не может быть пересмотрен, поскольку эти слова повторяются многократно. Что же касается однократно прочитанных слов, то, разумеется, они не подтверждены вторым и третьим чтением, и не могут считаться прочитанными надёжно. Но такова обычная эпиграфическая практика. Многотомное издание «Новгородские грамоты на бересте» в своих последних томах постоянно публикует поправки к чтениям отдельных слов, а то и вовсе заменяет старые чтения новыми. Люди не боги, и, несмотря на все меры предосторожности, склонны допускать ошибки.

    3) Задачей моей книги, как и любой принципиально новой работы, было выяснить основные черты этрусской письменности и языка, а вовсе не дать самое подробное или самое точное чтение каждой конкретной надписи. Такие амбициозные проблемы пытаются решать или новички, или люди, уже проделавшие огромную подготовительную работу. Для моей первой книги по этрускам такие цели не ставились.

    Когда я высказал эти соображения моему собеседнику, показав, что для выявления этрусского языка необходим набор большой статистики, что и было мною проделано, он успокоился и согласился.

    Обсуждение

    В результате беседы с одним из моих слушателей после моей лекции в Политехническом музее обозначилась проблема введения высококачественных фотографий в эпиграфическую практику. Эту проблему я начал решать с лета 2008 года, но для статей, публикуемых в интернете. Что касается издаваемых книг (полиграфии), то для них требуются фотографии с очень большим количеством пикселей, которые, именно в силу их большого веса (более 3 Мб) в интернете практически отсутствуют. Отсюда возникает необходимость их собственного получения. Причем для книги их желательно иметь не 5-10, как для статьи, а порядка 150-250. Это представляет самостоятельную научную проблему, которую можно решать только в экспедициях.

    Вторая, и тоже чисто научная проблема – это преодоление последствий неравномерной освещенности объекта при съёмке. Иными словами, невысокое качество фотографии необходимо приблизить к высокому качеству прориси. То есть: приглушить свет в светах, выявив едва заметный полезный сигнал и, напротив, высветлив фон в тенях. Кроме того, желательно усилить контраст, но при этом не изменить цвет объекта. Очевидно, что для этого придётся обратиться к услугам фотошопа и какое-то время производить данные операции вручную, а затем создать некий макрос для их автоматизации.

    В процессе данной работы может открыться доселе неизвестная сторона артефактов – слабые изображения, нанесенный на фон древнего изделия, которые до сего дня не были выявлены именно из-за своего слабого контраста.

    Наконец, третья проблема – попытаться передать цветные фотографии не слишком затратными полиграфическими средствами. Понятно, что печать сотен цветных фотографий на мелованной бумаге удорожит книгу настолько, что она станет недоступна массовому читателю.

    Имеется и еще одна проблема – доказать эпиграфистам, что переход от прорисей к цветным фотографиям не означает утраты точности изображения рисунков и надписей оригинала. То есть, что преодоление последствий неравномерного освещения объекта и усиление контраста не означает отход от объективности и не связано с субъективизмом и произволом эпиграфиста.

    Как видим, переход к цветным фотографиям возможен, но он означает увеличение количества затраченного эпиграфистом труда, разрыв с прежней эпиграфической практикой и опору на уже сделанные дешифровки. А по сути дела, он означает применение новой эпиграфической методики, то есть, проведение эпиграфической революции. В первой монографии по дешифровкам этрусских надписей такие цели ставиться не могли, но зато они вполне могут быть поставлены в последующих монографиях.

    Заключение. Беседы о повышении качества эпиграфических исследований не только мне не чужды, но, напротив, позволяют точнее разобраться в сложившейся ситуации. Юношеский максимализм чудиноманов (по незнанию или, скорее, чтобы навесить на меня неподъёмный груз, отчего я надорвусь), которые требуют от меня выполнить то, что не делали мои предшественники, в принципе может быть удовлетворён. И я постепенно создаю почву для этого. Готовящаяся сейчас книга о рунах-сказах каменного века будет, вероятно, последней книгой с черно-белыми иллюстрациями. А далее я постепенно начну осуществлять изложенную выше программу революции в эпиграфике.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову