Комментарий к статье Е.В. Семенова об управлении наукой

Чудинов Валерий Алексеевич


Среди вопросов к академической науке, которые у меня накопились, наиболее сильным оказывается такой: «почему отечественная наука в настоящее время так и не выходит из состояния глухости к научным новациям?»

Оглавление:
  • Комментарий к статье Е.В. Семенова об управлении наукой
  • Обсуждение
  • Комментарий к статье Е.В. Семенова об управлении наукой

    Среди вопросов к академической науке, которые у меня накопились, наиболее сильным оказывается такой: «почему отечественная наука в настоящее время так и не выходит из состояния глухости к научным новациям?» Полагаю, что частичный ответ на него можно найти в статье генерального директора Российского гуманитарного научного фонда, доктора философских наук, профессора Евгения Васильевича Смирнова на сайте http://sci.informika.ru/text/magaz/newpaper/messedu/cour0011/2100.html.

    Великая литература и великая наука. «Однажды достигнутые страной высоты в духовной и интеллектуальной сферах, будь то литература или наука, не всегда остаются и впредь достижимыми для этой страны. В XX веке в России была значительная литература, но великой во всем мире называют русскую литературу предыдущего века. Теперь уже очевидно, что в XX веке Россия имела великую науку, но совершенно неочевидно, что она сохранит ее и в XXI веке.

    За последние 10 лет научно-технический комплекс России общими "стараниями" многих людей приведен в полуразрушенное состояние. Тотальный кризис страны в целом, и науки в том числе, привел к расстройству социально значимых функций науки, к деградации ее институциональных форм, к разрушению механизмов финансирования, к полному распаду научного приборостроения и системы технического оснащения научных исследований, к нарушению воспроизводства научного сообщества, к утрате учеными мотивации и массовому уходу их из науки. В расстройство пришла в 90-е годы и система государственного управления наукой в России. С этого, собственно, все и началось. На этом фоне предшествующий советский период многим начинает казаться "золотым веком". Это - опасная иллюзия. Именно поэтому рассуждения о государственном управлении наукой в 90-е годы уместно предварить напоминанием о закономерном крахе советской административной системы».

    Итак, автор ставит интересную проблему – можно ли назвать ХХ век «золотым веком» отечественной науки?

    Советская наука – часть советского строя. «Государственное управление наукой и ее государственная организация в советский период отличались осмысленностью и последовательностью. Они были неотъемлемой частью системы партийно-государственного управления народным хозяйством и обществом, обладали общими достоинствами и недостатками этой системы».

    Совершенно верная мысль. Из неё вытекают важные следствия. Например, если какая-то научная проблема требует быстрого решения, то всегда находились и финансы, и люди, и научные учреждения, которые могли решить эту проблему, причём в обстановке строжайшей секретности. И наоборот – если научная проблема казалась второстепенной, она могла годами ждать хотя бы скудного финансирования, да так и не дождаться. Применительно к исторической науке в советское время неуклонно проводились два положения: о том, что нынешняя эпоха является вершиной исторического развития человечества, и о том, что закономерности исторического развития с исчерпывающей полнотой изложены в работах классиков марксизма-ленинизма. Положение о «золотом веке» человеческого общества в далёком прошлом явно противоречили этим установкам.

    Здоровый и нездоровый консерватизм науки. Наука во все века проявляла здоровый консерватизм, сопротивляясь поспешным нововведениям, а потому решения по ряду новаций затягивались на 2-3 десятилетия, но не более того. Но в советское время на этот здоровый консерватизм наложился чиновничий бюрократизм. «Многие, очень многие авторитетные ученые в финальный период социализма, особенно во второй половине 80-х годов, говорили об очевидной неэффективности и исторической обреченности системы организации советского общества. После чернобыльской катастрофы в газете "Правда" в 1988 г. появилась посмертная публикация академика В. Легасова "Мой долг рассказать об этом....", где мужественно сказано: "После того, когда побывал на Чернобыльской станции, я сделал однозначный вывод, что чернобыльская авария - это апофеоз, вершина всего того неправильного ведения хозяйства, которое осуществлялось в нашей стране в течение многих десятков лет".

    Организация науки была органичной частью этого "неправильного ведения хозяйства". Наука в административной системе не могла пробиться со своими достижениями в производство, здравоохранение, образование. В 1988 г. академик Н. Моисеев ушел с поста заместителя директора Вычислительного центра АН СССР и так объяснил в "Аргументах и фактах" этот свой шаг: "Я устал пробивать внедрение результатов науки.... Я устал от сидения в кабинетах, вернее, в приемных больших начальников. Ровно четверть века (просидел) и в конечном итоге устал"».

    В капиталистических странах внедрение новаций может дать большую прибыль, так что производитель заинтересован во внедрении новой техники. В советском обществе пользу от новаций должен оценить руководитель по возможности самого высокого ранга, чтобы дать команду подчиненным. Однако должность начальника любого уровня никак не зависит от доходности производства и даже от его рентабельности, тогда как внедрение любой новации связано с большими трудозатратами и рядом рисков. А в результате чиновник всё равно останется на той же должности с той же самой зарплатой. Так зачем же обрекать себя на бессонные ночи и изнурительные будни, если результат будет тем же, что и без этих героических усилий?

    В фундаментальных науках новации прямой экономической прибыли не дают, ибо все фундаментальные исследования с точки зрения экономики весьма затратны. Однако у них имеются косвенные параметры, относящиеся к росту интеллектуального капитала: новации привлекают к себе молодые кадры исследователей, НИИ, которое их выдвинуло, становится известным в научном мире, его сотрудников приглашают на конференции и на платные лекции, его монографии не залеживаются на полках и т.д. Казалось бы, тут налицо все выгоды для директора такого НИИ. Но на самом деле и тут дело обстоит так же, как в промышленности: внеплановые темы должны были оплачиваться из того же скудного бюджета, который «выбит» под плановую работу, приработки сотрудников в советское время никак не поощрялись, поездки на конференции также лимитировались командировочным фондом бюджета; да и сами научные сотрудники, давая материал для плановых публикаций, вряд ли оставались довольны тем, что должны делать дополнительные монографии на неоплачиваемой основе. Иными словами, любая новая тема должна была «пробиваться» директором в планирующих органах. В то же время научное предположение могло оказаться ошибочным, и в этом случае репутация директора НИИ оказывалась подмоченной. Так что отказ от новаций под любым предлогом оставался единственной правильной стратегией при административной системе управления.

    Приговор админстрированию. «В том же 1988 г. другой выдающийся советский ученый академик Б. Раушенбах в "Аргументах и фактах" писал о порочности существующей организации науки: "Для того чтобы не пропустить что-то важное, надо давать людям работать. У нас же наука построена так, что важна не работа, а бумажный отчет о работе. Талантам в этой системе очень трудно, а бездельникам очень хорошо. Наша система запрограммирована на то, чтобы отстранять ученых от активной работы... Планирование науки у нас происходит как планирование выпуска карандашей". Входящие сейчас в моду попытки представить советскую административную систему организации науки в качестве высокоэффективной, недобросовестны и лукавы. Научное сообщество страны выстрадало свой отказ от административной системы и свои надежды, оказавшиеся, правда, во многом иллюзорными, на реформу организации науки и системы государственного управления ею». – Полностью согласен с этим. Административная система полезна во время войны, до некоторой степени эффективна в предвоенное время, но буксует в мирные дни.

    Первое постсоветское десятилетие. «Но и состояние системы государственного управления наукой, характерное для 90-х годов, больше нетерпимо. Целое десятилетие Министерство науки - главный орган этой системы - судорожно и многократно перестраивали, хаотически сокращали, переименовывали и перепрофилировали. Его дееспособности нанесен огромный ущерб. Каждая новая метла оставляла на нем свои памятные следы.

    Органом государственного управления наукой в советское время был Госкомитет СССР по науке и технике (ГКНТ), в 1991 г. переименованный в Госкомитет по науке и технологиям. Новая власть, утвердившаяся в России в конце 1991 г., недолго думая, смело взялась за радикальные преобразования всей системы государственного управления, в том числе, естественно, и органа государственного управления наукой. В начале 1992 г. было создано Министерство науки, высшей школы и технической политики РФ, уже через год – в феврале 1993 г. – оно было преобразовано в Министерство науки и технической политики РФ (управление высшим образованием выделилось в самостоятельный орган), а затем – в 1996 г. – в Госкомитет РФ по науке и технологиям, а в 1997 г. – в Министерство науки и технологий РФ, а в 2000 г. – в Министерство промышленности, науки и технологий РФ. И процесс "совершенствования" государственного управления наукой, вероятно, далек от своего завершения.

    Всякий раз при перестройках органа государственного управления наукой осуществлялись пересмотр его функций и смелые внутренние реорганизации. Они, впрочем, осуществлялись и при простых сменах министра (в 1998 г., например, министерством успели поруководить три министра), и даже без видимых поводов. Министерство при этом сильно лихорадило. Во время реорганизаций и кадровых перемен – всем не до работы. Отсутствие полезной деятельности компенсировалось кампаниями по созданию многочисленных доктрин и концепций развития науки. Где они теперь? Кто о них сейчас помнит?»

    Таким образом, вместо улучшения управления наукой десятилетие ушло на игры чиновников в то, кто из них удержится, а кто вынужден будет уйти при очередной реорганизации. Это очень напоминает «чистки» первых послереволюционных лет.

    Административная судорога. «Удивительно, что при всей этой перманентной чехарде министерству все-таки удалось сделать кое-что значительное. В самые трудные для науки 1992-1994 гг. министерство инициировало создание системы государственных научных фондов и системы государственных научных центров, без которых уже трудно представить российскую науку. Но это скорее исключение, чем правило.
    Если попытаться понять, что же старались решить реорганизаторы, осуществляя многочисленные преобразования министерства, и что в результате всего этого удалось решить, то станет ясно, насколько неуместны сами эти вопросы. Так, в создании Министерства науки, высшей школы и технической политики (1992 г.) при желании можно усмотреть мудрую попытку интегрировать науку и образование. Но тогда совершенно алогичным является выведение, уже через год, высшей школы из данного министерства. Эпизод с преобразованием в 1996 г. Миннауки в Госкомитет РФ по науке и технологиям с последующим (1997 г.) преобразованием последнего в Министерство науки и технологий иначе как бессмысленной административной судорогой, вызванной ностальгией по "золотому веку", и назвать-то нельзя. Абсурд "воссоздания" ГКНТ состоит уже в том, что в советской системе управления государственные комитеты были выше министерств, в частности ГКНТ координировал деятельность целой группы министерств, имевших в своем составе науку, в 90-е же годы госкомитеты по статусу были ниже, чем министерства. Преобразование в 1996 г. Министерства науки и технической политики РФ в Госкомитет РФ по науке и технологиям не решало никаких задач, а лишь снижало статус и уменьшало полномочия этого государственного органа. Обратное превращение в 1997 г. ГКНТ в Миннауки было лишь косвенным признанием и неуклюжим исправлением предыдущей ошибки. Эти реорганизации свидетельствуют о суете и метаниях, а вовсе не об осмысленных реформах
    ».

    Получается, что вместо улучшения советской системы управления наукой и высшей школой произошло ее ухудшение.

    Нужна ли интеграция науки, образования и промышленности? «В очередном "историческом" решении (2000 г.) о создании Минпромнауки при сильном напряжении воображения и полном отсутствии памяти о предыдущих реорганизациях можно усмотреть осмысленную попытку интеграции науки и производства. Но даже если допустить, что задумано "всерьез и надолго", то хватит ли власти и обществу терпения дождаться нескорых плодов только что посаженого дерева? Обычно терпения хватало на год-полтора, а потом начинались реорганизации. В октябре в "Общей газете" помещено интервью с министром промышленности, науки и технологий. И первым вопросом было: "Вам не кажется, что формирование вашего министерства несколько затянулось, ведь правительство Касьянова работает уже полгода?". Это "затянулось" - весьма характерный симптом.

    Сами по себе идея интеграции науки и образования, а также идея интеграции науки и производства здравы и уже лет сорок более чем своевременны. Думаю, что именно нерешенность проблем интеграции науки, производства и образования в условиях технологической (научно-технической) революции была одной из глубинных причин проигрыша нашей страной исторического соревнования, краха советской административной системы и последовавшей за этим мучительной исторической выбраковки нашего общества. С учетом этого попытки решения проблем интеграции науки, производства и образования следовало бы всецело приветствовать. Но, к сожалению, мы имеем дело не с осмысленными и настойчивыми попытками их решения, а с административной суетой, с беспечной растратой сил и времени, с невосполнимой потерей все уменьшающихся шансов на возрождение науки и страны».

    На мой взгляд, словом «затянулось» автор передаёт суть проблемы. Смена командно-административной системы на систему рыночную в сфере торговли и отчасти производства не распространилась на сферу управления и науки. Система осталась всё той же, только сменилась администрация. Но если в советское время с чиновника можно было спросить за его бездействие, если не по административной, то по партийной линии, то в нынешних условиях имитация деятельности стала, по сути дела, почти бесконтрольной. Власть стала обновляться чаще, внимание руководства к выполнению задач предыдущего кабинета правительства ослабло. Именно это и отмечает Е.В. Смирнов: «Одной из важнейших причин бесплодности административных реорганизаций государственного управления наукой является, на мой взгляд, их аппаратный бюрократический характер, келейное решение жизненно важных для науки вопросов. Эти реорганизации осуществлялись в 90-х годах без обсуждения их научным сообществом и без анализа последствий принимаемых решений для науки. Почему-то это считалось мало существенным. В действительности же именно последствия принимаемых решений для науки и консолидированная позиция научного сообщества и должны были бы находиться в центре внимания при подготовке ответственных государственных решений».

    Функции министерства науки. «Министерство науки в России объективно выполняет сложные и в чем-то противоречивые функции. Оно осуществляет государственную политику, представляет государственные интересы в научно-технической сфере, реализует государственные приоритеты, координирует деятельность множества очень разнородных научно-технических институций во многих отраслях. Одновременно с этим Министерство науки аккумулирует и представляет на государственном уровне солидарные интересы научно-технической сферы, множества разнохарактерных и разобщенно действующих научно-технических структур. Эта функция Министерства науки также чрезвычайно важна. Ослабление Министерства науки резко ослабляет и без того незавидные позиции науки в нашем быстро дичающем обществе».

    Насколько я понял, государственные интересы за счет ослабления государственного и за счет отсутствия партийного контроля стали выполняться хуже, тогда как интересы научно-технической сферы, если и стали учитываться, то в минимальной степени. До сих пор финансирует науку государство, и потому руководители научных подразделений заведомо оказываются подчиненными.

    Что делать в сложившейся обстановке. «Для прекращения дурной бесконечности хаотичных реорганизаций системы государственного управления наукой ответственным государственным руководителям и научному сообществу полезно задуматься над безвозвратно потерянным десятилетием и обсудить, что же на самом деле нужно сделать в системе государственного управления наукой, в организации национальной научной системы, чтобы наука обрела, наконец, способность к развитию, способность приносить пользу стране. Иначе мы общими усилиями окончательно погубим русскую науку. Моя программная статья (1993 г.) называлась "Наука возродится вместе с государством". Сейчас, когда появились реальные надежды на это, важно не забыть, что очень многое будет зависеть от метода, каким будут решаться проблемы науки».

    В данном случае моё мнение не вполне совпадает с мнением автора. В XIX веке лидером в развитии науки являлась Германия, отнюдь не представлявшая собой целостного государства. А наука развивалась, прежде всего, не в НИИ, а в университетах. Сами же университеты были платными, зарабатывали на своё существование сами, государство их не финансировало. Так что развитие науки в то время никак не было связано с укреплением государственности. Да и во многих современных западных странах университеты обладают определенной автономией, независимостью от государства. Поэтому считать, что наука возродится вместе с возрождением государства, на мой взгляд, несколько наивно.

    Более того, сама единая немецкая государственность в определенном смысле появилась благодаря развитию науки и осознанию немцами (баварцами, саксонцами, берлинцами), говорящими на разных диалектах, своей принадлежности к единой нации. И идея лучшей в мире науки явилась одним из ответвлений идеи Просвещения. Вспомним, что именно немецкие романтики впервые стали утверждать мысль о том, что немецкая мифология и, в частности, «Песнь о Нибелунгах» (das Nibelungenlied) ничем не хуже мифологии древнегреческой. А складывающийся к этому времени культ «белокурого бестии», то есть голубоглазого арийца (славянский расовый тип, преобладавший в германских городах в отличие от тюрко-монголоидного расового типа в немецкой глубинке), предполагал, что немцы – лучшие представители жители Земли вообще.

    В этом нельзя усмотреть никакого шовинизма или фашизма, поскольку речь идёт не о расовой исключительности, но лишь о том, что немцы обладают и прекрасной историей, и отличными психофизическими данными (и умны, и трудолюбивы, и усидчивы, и организованы), и, кроме того, эмоциональны (это нашло подтверждение в развитии искусств), рассудительны (стали лидерами в философии) и просто красивы. Иными словами, они с полным правом могли себя назвать лучшими людьми. Но лучшими людьми благодаря результатам. Что же касается фашизма, то там переставлены причины и следствия: там не достижения приподнимают немецкий этнос, а сама принадлежность к немецкому этносу делает из обычного обывателя сверхчеловека.

    Так что, на мой взгляд, не только в Германии XIX века, но и в России первой половины ХХ века научные достижения были выдающимися не столько благодаря административной системе, сколько как следствие национальной идеи. Эту идею прекрасно выразил В.В. Маяковский: «Другим странам – по ста, история – пастью гроба. А наша страна – подросток, твори, выдумывай, пробуй!» Любое новаторство в то время приветствовалось, как и вообще любая инициатива. Административная система еще не сложилась, она была, благодаря ротации кадров, относительно гибкой.

    Обсуждение

    Что я понимаю под национальной идеей? Идею, охватившую не государство, но общество. Замечу, что на первых порах, в соответствии с духом философии марксизма, приоритетом пользовался человек труда, то есть, человек, живущий за счет затраты собственной как умственной, так и физической энергии, а не за счет обладания финансами, промышленными предприятиями или земельными угодьями. Что же касается этнической принадлежности, то она манифестировалась двояко: и как интернационализм (то есть, принадлежность к конкретному этносу не играло роли), и как принадлежность к советскому образу жизни (советский народ – новая историческая общность людей).

    Замечу, что западная идея коммунизма была весьма близка России, жившей много веков с идеей соборности. До некоторой степени были близки русскому народу и идей антиклерикализма, поскольку церковь получала богатый доход и уже во многом пренебрегала рядом идей христианства. Однако идеи атеизма России были чужды, и их проповедовали, а затем и насаждали силой инородцы, пришедшие к власти после Октябрьской революции. Слабость царской власти в последние годы ее существования привела к желанию обрести сильную власть, которая действительно была необходима в переходный период. С этой точки зрения марксизм очень удобно подходил для решения данной проблемы: он постулировал сильную власть на переходный период, а затем обещал полное отмирание государства. Если применить это к управлению наукой, то в ней также постепенно должен был осуществиться переход от директивных и административных методов управления к самоуправлению.

    В недрах марксизма обозначился очень интересный раздел, по крайней мере, по названию: научный коммунизм. Он предполагал планировать развитие общества не путем шараханья из одной крайности к другой, а на научной основе, по мере выполнения каждого из намеченных этапов. Однако тут с самого начала образовался парадокс: научное планирование было возложено на людей или имевших к науке весьма малое отношение, или к ней вовсе не относящихся. Интеллигенция (цвет нации), которая и должна была планировать и осуществлять этап за этапом, а также корректировать расхождения между планом и жизнью, не только была отстранена от управления государством, но и частично выслана за пределы СССР, частично уволена из университетов и НИИ, а частично репрессирована.

    Задача по реформированию страны сначала легла на плечи человека, закончившего Симбирскую гимназию (где его отец, будучи инспектором гимназий, оказывал давление на учителей данного учебного заведения уже самим фактом своего существования), а затем заочно – Санкт-Петербургский университет (в наши дни заочное образование котируется не очень высоко). А затем – на человека, который и вообще не имел высшего образования. И они оба не были русскими (отцом Ульянова был калмык, мать, Бланк, - еврейка; Джугашвили – грузин, или, по некоторым данным, огрузиненный осетин). Первый написал унижающую русский этнос статью «О национальной гордости великороссов», второй в конце своей жизни всё-таки стал приподнимать значение русской нации как основного этноса России.

    Иными словами, судьбоносные для страны решения стали принимать люди, не подходившие для этого ни по уровню образования, ни по происхождению. К тому же оба имели личные мотивы ненавидеть легитимную царскую власть: у Ленина брат Александр был казнен за покушение на царя, а Сталин отбывал наказание в ссылке за своё криминальное прошлое. Так что, не имея законных прав на управление страной, они смогли удержаться у власти только при помощи различного рода силовых структур (латышские стрелки, Чрезвычайная Комиссия, НКВД, ОГПУ, и т.д.). Идея диктатуры пролетариата на деле превратилась в личную диктатуру. И развитие науки в СССР осуществлялось путем личных указаний «гения всех времен и народов, корифея всех наук товарища Сталина». Здесь была ясная и крепкая политическая воля, однако далеко не всегда принимались лучшие решения. Но оспаривать их было невозможно.

    Для проведения в жизнь своих решений Сталин создал государственный аппарат, привыкший беспрекословно выполнять волю первого лица государства. Однако, что до сих пор слабо исследовано, диктат государства, предполагавший открытое изложение в прессе целей и задач конкретных шагов, был некрепким, равно как и само положение Сталина в государстве. Гораздо сильнее было влияние партии, где помимо открытых призывов существовали и «закрытые» постановления, обсуждавшиеся на «закрытых» партийных собраниях. Партийные органы при Сталине, да и много позже, не просто подменяли государственные, они были много сильнее. Партком при любом учреждении мог спокойно сменить директора, но ни один директор не мог сменить секретаря парткома без разрешения райкома, а то и более высокой инстанции. Это была власть партийной номенклатуры, и кадровый рост любого работника исчислялся, прежде всего, по партийной линии, и только во вторую очередь – по государственной.

    Отменив «культ личности товарища Сталина» Н.С. Хрущев ослабил и государственные и партийные рычаги воздействия на советское общество. Теперь постепенно власть перешла от «первого лица» к его аппарату. Место «диктатуры вождя» заняла бюрократия – партийно-хозяйственная. И опять – никакого места научному управлению обществом вообще и наукой в частности. Теперь решения принимались уже и не насущные, а произвольные, за что метод управления этого политического деятеля был назван волюнтаристским. Вместе с тем, ослабление партийно-государственного давления на первых порах привело к положительному эффекту. Однако определение конкретно начало 80-х годов как даты осуществления коммунистической идеи и реальный развал управления страной привел к краху самого принципа партийного руководства.

    Таким образом, к началу правления Брежнева, была отменена и национальная идея создания нового общества и нового человека, и развалился и перестал действовать партийный аппарат, так что теперь осталась только советская бюрократия, которая действовала всё слабее с точки зрении советского государства, но всё сильнее ради себя самой, а затем и вообще сбросила ставший ей ненужный советский строй. Доставшееся ей в наследство имущество было закреплено передачей его в собственность тех чиновников, которые ею руководили. Победил тот самый государственный аппарат, который возник якобы временно для собственной ликвидации. Он и развалил сначала национальную идею, а затем и приведшую его к власти партию. А каждому жителю страны заплатили отступного в виде ваучера, который в нынешнем исчислении стоит порядка 10 рублей – примерно 1/5 части стоимости поездки в оба конца на общественном транспорте в городе Москве. В масштабе цен после реформы Хрущева это соответствовало бы ровно двум копейкам. Естественно, что каждый советский человек имел права на гораздо большую долю общественного богатства. Однако делила бюрократия, а не учёные от экономики.

    Еще раз хочу подчеркнуть, что в основе создания и объединенной Германии конца XIX века, и Советского Союза в первой половине ХХ века лежала национальная идея того, что немец, или гражданин СССР является представителем самой лучшей части человечества: самой культурной, самой образованной и при этом лидирующей в науке. Каждый член данного общества мог добросовестно трудиться, но наиболее почетным был труд в сфере науки, и прежде всего, науки гуманитарной (в Германии под ней понималась немецкая классическая философия, в СССР – марксизм-ленинизм). И этот труд не просто высоко оплачивался – он являлся высшей моральной ценностью, поскольку представлял собой научное понимание общественного развития и указывал дорогу вперёд.

    Заключение. Пока наука вообще и гуманитарное знание в частности не войдут в понимание национальной идеи, Россия не сможет стать лидером человечества. А составной частью такой национальной идеи должно стать учение о том, что быть русским – это значит быть наследником великой русской культуры, которая имела всплески не только в недавнем XIX веке, но и в древнейших эпохах существования человечества. Именно это моё основанное на фактах утверждение и вызывает наибольшую злобу инородцев.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову