Продолжение полемики со статьей Рассказова

Чудинов Валерий Алексеевич


Напомню, что я прокомментировал первую половину статьи Юрия Рассказова «Чуды знака от Чудинова до Зализняка. Заметка дилетанта  о границах академического знания» на сайте http://www.proza.ru/2009/10/12/747 и нашел, что нашу полемику с Зализняком он использовал не для того, чтобы разобраться в аргументации сторон, а для проталкивания своих идей.

Оглавление:
  • Продолжение полемики со статьей Рассказова
  • Недостатки современной лингвистики
  • Обсуждение
  • Продолжение полемики со статьей Рассказова

    Напомню, что я прокомментировал первую половину статьи Юрия Рассказова «Чуды знака от Чудинова до Зализняка. Заметка дилетанта  о границах академического знания» на сайте http://www.proza.ru/2009/10/12/747 и нашел, что нашу полемику с Зализняком он использовал не для того, чтобы разобраться в аргументации сторон, а для проталкивания своих идей. Честно говоря, меня эти идеи пока мало интересуют, поскольку они выдвинуты человеком, слабо разбирающимся как в методологии науки, так и в лингвистике. Философии науки он, как я показал, не знает даже в малейшей степени. Что же касается конкретных взглядов Зализняка и моих, то он их получил из «Википедии». Теперь рассмотрим вторую половину его статьи.

    Праславянский язык тоже не был единым. «Косвенно из слов Зализняка следует, что в позднем праславянском языке тоже не было единства (а прямо он говорит об этом в другом месте). Он состоял из множества живых славянских диалектов (древненовгородский, древнекиевский, древнеболгарский, древнепольский и т.д., в том числе древнеросский – назову так для отличия от принятого в другом значении стандартного термина). Почему же не допустить по аналогии с механизмом намеренной конвергенции диалектов в Киевско-Московской Руси, что все славянские диалекты в книжной «межнациональной» сфере обслуживались старославянским языком, намеренно созданным – на основе древнеболгарского – письменным языком? В таком случае древнеросский язык обретает все права на свое существование в ещё более глубокой древности. Разумеется, в настоящее время эти права вполне гипотетические. Однако гораздо менее гипотетические, чем права реконструкта праславянского языка. Потому что представление о древнеросском языке возникло не в результате типологических лингвистических реконструкций (напомню: Мейе, один из изобретателей метода, говорил об условности, нереальности выводимых  праязыков), теоретических сближений-контаминаций современных языков, а результате теоретического восполнения возможных лакун в контаминационном движении диалектов, реально, как древненовгородский, существовавших еще тысячу лет назад».

    Здесь я согласен с Юрием Рассказовым. Заполнение лакун, возникших от незнания лингвистами конкретных фактов, теоретическими конструктами, может на первых порах выглядеть столь же солидно, как и вся постройка, однако со временем эта затычка непременно окажется инородным телом.

    «Итак, если подходить к делу объективно, вполне возможно по данным именно Зализняка, чтобы надписи возможного слогового письма заключали в себе слова возможного древнеросского языка. Кстати, из этих же данных уже сейчас недобросовестные люди выводят и приписывают Зализняку вполне односторонние, плоские и потому совершенно невозможные вещи. В. Ростов: «Он (Янин) рассказывает, что академик Зализняк нашел при анализе берестяных грамот, что у Новгорода был именно язык лехитов, древнепольский язык. Что автоматически означает, что никакого «древнерусского языка» в Новгороде не было. Это заявление академиков России тоже научная сенсация: то, что мы всегда называли «древнерусским языком», оказалось древнепольским языком» («Новгород основали поляки», http://aktualii.org/content/social/84). Ещё много глупостей приписано в заметке Янину и Зализняку, однако важно не это. А то, что двойственная оценка Зализняком собственного открытия (когда он, отрицая некоторые конкретные постулаты индоевропеистики в частностях, придерживается все же «общих соображений», общей теории компаративистики) вполне замечается со стороны и позволяет не только объективистские рассуждения вроде моего, но и самые грубые спрямления и фальсификации в любом направлении. И хороши мы были бы, если бы тут же ополчились на Зализняка из-за кривого понимания его взвешенных суждений, крича, что Зализняк впал в маразм. Но именно такова ситуация с оценкой Чудинова».

    И тут я с рассуждениями Юрия Рассказова также согласен.

    О едином языке человечества. «Значит, Чудинов прав, когда утверждает, что «единый язык человечества действительно существовал, и, как я установил, им был русский язык» («Двести тысяч лет до нашей эры», 2008 г. http://sir35.ru/Miracle/Chudo_0806.htm)? Я этого не говорил. Если даже древнеросский язык и существовал в каком-то своем  несовременном виде в восточнославянском котле генерации, а раньше – в праславянском (а еще раньше – допустим, – в индоевропейском и т.д.), то это вовсе не означает, что он был единым праязыком человечества и что надписи всего мира, возводимые Чудиновым к рунице, написаны именно на древнеросском языке. Каждое прочтение нужно рассматривать конкретно во всей совокупности эпиграфических и археологических обстоятельств. Вокруг всегда было огромное множество языков и диалектов. Однако Чудинов решает эту проблему так, что, во-первых, считает все такие диалекты производными от проторусского праязыка (отчего погрешность чтения какого-то его диалекта всегда будет минимальной), а во-вторых, попутно приходит к идее операционной, а не генерирующей роли праязыка, считая его общим лишь по употреблению, а не возникновению. Например: «В качестве общеславянского языка использовался язык, находящийся в самом близком родстве с современным русским, хотя, видимо, существовали и местные наречия, типа ретского, венетского, этрусского и других» («Руница и алфавитное письмо», 2006 г. – http://www.organizmica.org/archive/305/ria.shtml). В принципе, последняя идея, как общая мысль, могла бы сойти за вполне вменяемую. Если бы мы не знали точно, что поздне-общеславянским языком по употреблению был старославянский, а не возможный древнеросский язык. Для вменяемости чудиновской версии надо допустить, что за две тысячи лет до старославянского все славянские диалекты были гораздо ближе к древнеросскому языку. А это значит предположить его в качестве рождающего праязыка. Иначе говоря, Чудинов пытается, но не может преодолеть компаративистский предрассудок праязыка, и в силу этого никак не может объяснить теоретически подавляющее преобладание в древности русского языка над всеми другими. Именно поэтому он без конца бьет на фактическую самочевидность надписей и их прочтений, которые, как было рассмотрено на каждой стадии, далеко не самоочевидны, хоть и не исключены. Таким образом, главное любительство и дилетантизм Чудинова состоят только в его теоретическом бессилии. Он просто не понимает, почему дела обстоят именно так, как он вновь и вновь прочитывает в словесных памятниках».

    Так вот, оказывается, в чем собака зарыта! Я бессилен теоретически! Иными словами, если обратить ситуацию на современность, я не имею права говорить по-русски, поскольку я теоретически не доказал, что он существует. – Вот еще один пример методологической слабости Рассказова как философа языка. В таком случае напомню ему, что в любой науке сначала возникает эмпирический уровень, и лишь потом – теоретический, задача которого объяснять многие трудности. А слово «объяснять» означает «делать ясным» то, что пока неясно. Но объяснять ясное – затея пустая. Почему компаративистика сначала строит теорию праязыка? Потому, что сначала надо нащупать нечто такое, что потом можно будет подтвердить фактами, то есть найденными текстами. По сути дела, тут и теории-то нет, имеются только гипотезы, не подкреплённые фактами. Ведь ни одного текста, ни на индоевропейском языке, ни тем более на ностратическом, до сих пор не найдено. Против этого очевидного краха всей компаративистики было изобретено «волшебное средство»: весь период индоевропейского и более раннего языка был объявлен «бесписьменным», несмотря на то, что каждый год археологи находят всё новые и новые образцы этого «теоретически несуществующего» письма. Поэтому пока такого рода замалчивание новых находок возможно, пока научная общественность не разобралась с археологами-укрывателями фактов, пока не возникла сравнительная историография как параллель сравнительному языкознанию, компаративистика может придерживаться своих неверных выводов относительно характера праязыка (сразу поясню, что я выступаю не против методов этой науки, а против теоретического, а по сути гипотетического выстраивания ею последовательности возникновения языков). И потому существование праязыка – вовсе не предрассудок компаративистики, а единственная разумная модель развития языка. Но я обнаружил эмпирически более древнюю стадию развития языков, подлинный индоевропейский язык, которым был язык русский (замечу, что не современный, хотя и не очень далёкий от него). Конечно, если от меня потребуется создание некой теории, я это сделаю, но пока в ней нет необходимости, но зато существует масса срочных проблем, требующих скорого решения.

    Мнимые трудности, вытекающие из моих утверждений. «Хотя рассуди он даже по аналогии, мог бы для определения общего языка «протославянского» периода воспользоваться данными реальной, а не реконструированной истории. Сейчас общим языком восточнославянского мира, точнее бы сказать – евразийского, является современный русский язык (а в его зоне не только диалекты живого русского, белорусского, украинского, но и татарского, казахского и т.д. и т.п.); а общим языком русских – литературный русский. В ХIV в. таким общим языком восточного славянства, но в несколько меньшей зоне, был древнерусский наддиалектный. В Х в. общим языком почти всего славянства был старославянский книжный язык. Чем больше в древность, тем больше в общем языке замечается архаических черт, несвойственных современному русскому языку. Совершенно ясно, что на предыдущей по древности стадии «протославянской-индоевропейской», если предположить, по Чудинову, существование сознательной потребности в общем языке (а, по Чудинову, это и есть уже чисто русский=протославянский праязык), таковым ни в коем случае не мог быть язык славянского типа ввиду отсутствия других славянских языков, кроме русского. Зато эта стадия – при наличии в той древности современных академиков Зализняков – могла быть связана с осознанным намерением создания койне, общего языка для всех индоевропейцев той поры. И, действительно, общеизвестен реальный язык, который удивительно соединяет в себе черты всех современных (и мёртвых) индоевропейских языков и который так же был книжным, как старославянский, и очевидно искусственным языком. Это санскрит, ведийская, более сложная форма которого уже точно принадлежат ко 2 тыс. до н.э.»

    Как интересно: Чем больше в древность, тем больше в общем языке замечается архаических черт, несвойственных современному русскому языку. Иными словами, если ехать по дороге и увидеть понижение местности, то чем дальше ехать, тем глубже уходить под землю, а если продолжить путь очень далеко, то и вообще приедешь к центру земли! Какая чепуха! Возьмем для примера графику: всего 3-4 века назад рукописные тексты писались так называемой скорописью, в которой нынче разбираются только специалисты, простому человеку это письмо почти не прочитать. И если применить тезис Рассказова, то чем больше в древность, тем больше в общем языке замечается архаических черт, несвойственных современному русскому языку, иными словами, тексты ХIV века должны быть почти нечитаемыми специалистами, тогда как тексты ХI века быть вообще сплошными каляками-маляками без возможности что-либо в них разобрать. Однако реальность прямо противоположна: тексты ХIV века написаны полууставом, который если и не идеален, то читается уверенно, а тексты ХI века написаны уставом, просто идеальным письмом, которое не просто легко читается, но даже выглядит как образцово-показательное. Иными словами, экстраполяция, которую допускает Рассказов, действительно существует на небольших исторических отрезках времени, но она неприменима для больших периодов.

    И в данном контексте совершенно неясно, об индоевропейцах какой поры идёт речь? В палеолите все говорили по-русски (то есть, по Рассказову, были индоевропейцами), в мезолите – на диалектах русского языка, в неолите – на разных языках, в эпоху бронзы – на языках разных языковых семей. И всё в пределах Евразии (пока я другие континенты не рассматриваю, разобраться бы здесь!) А мне в пример приводят санскрит, очень поздний язык, вокруг которого, действительно, уже существовало огромное количество других языков и даже языковых семей. Иными словами, обсуждается одна языковая ситуация (когда кроме русского языка не было никакого другого), а примеры берутся из совершенно иной языковой ситуации (когда был необходим поиск койне при наличии многих языков). В этом смысле современные пиджины – типа тросянки как языка, объединяющего русский и белорусский, или суржика, объединяющего русский и украинский, оказываются весьма полезными. Но перенос примеров из одной языковой ситуации в другую только заводит проблему в тупик.

    Наконец, совершенно неясен смысл фразы насчет древности академиков Зализняков – я вовсе не считаю его столь древним, да еще клонированным, чтобы решать подобную псевдопроблему.

    Кредо Рассказова. «Санскрит, а также старославянский и древнерусский языки – ни в коем случае не были праязыками своих узусов, из которых путём ветвления рождались новые языки. Нет, все происходило прямо наоборот. В жизни продолжительно сосуществовали какие-то народы с весьма, может быть, непохожими языковыми способностями и языками. И вот реальные потребности общения в общей контактной зоне заставляли людей с той или иной степенью сознательности формировать общий язык».

    Ну что ж, такая модель имеет право на существование. Наиболее ярким ее проявлением можно считать создание так называемого Hochdeutsch как наддиалектного койне в Германии в конце XIX века. Но тогда а) все немцы стремились к созданию единого языка, б) общепризнанной столицы Германии еще не существовало и в) политики не имели отношения к этой практической работе, которую проделали театральные деятели. Однако если мы посмотрим на современную Украину, то мы увидим, что там языковая ситуация существенно иная, и если пункт а) там и существует, то пункты б) и в) там иные. А именно, в Киеве изобретается некий новый украинский язык, и высокие темпы его внедрения усиленно стимулируются политиками. Так что украинский новояз вовсе не является суржиком, игнорируя язык жителей Восточной Украины. Поэтому тут модель Рассказова не работает. А чтобы реконструировать историю языка той или иной страны, нужно очень хорошо владеть ее языковой ситуацией, а не быть только сильным теоретически.

    Рассказов совершает обычную путаницу, опирающуюся на неверную терминологию. Средневековое государство Руси Славян по недоброму умыслу историков назвали Древней Русью, тем самым начисто закрыв дорогу (в теоретическом смысле) к его более древней истории. Отсюда лингвисты назвали язык средневековой Руси Славян «древнерусским», и именно это понимание Рассказов приписывает мне. Я же рассматриваю язык разных Русей – Макоши, Мары, Рода и Яра как древний, тогда как средневековый язык – как почти вчерашний. С моей точки зрения и старославянский (средневековый болгарский, к тому же искусственный), и древнерусский (язык книжности Руси Славян, и не исключен, что тоже искусственный), вовсе не являются древними! Это – своеобразные суржики некоторых мест и веков, которые хотя и имеют более широкий узус, нежели диалекты, но в принципе от них мало отличаются. Если угодно, это социолект духовной элиты соответствующих государств, но не широких народных масс. И в таком понимании Рассказов совершенно прав: такие языки вовсе не являлись праязыками. Но я-то говорю совсем о другом!

    Примеры образования креольских языков по Рассказову. «Документированно стихийные процессы контаминации языков хорошо просматриваются на примере образования романских языков в зонах контакта латинского языка с разными «аборигенскими» языками Европы. Чем дальше был язык от латинского по своим лингво-психофизическим характеристикам, тем большая мутация латинского языка произошла по видимости и тем интенсивнее и дольше проходят изменения. Так скрещение латинского с галльскими и др. диалектами, очень далекими от латинского, породило французский язык, а скрещение этого же латинского языка  с местными близкородственными диалектами Апеннинского полуострова дало итальянский язык. Совершенно очевидно, что результаты одного и того же типового суперстрирующего влияния, которое оказывал латинский язык, принципиально отличаются именно из-за разницы субстратов, подвергшихся этому влиянию. (Тут уместно заметить, что термин "субстрат" мною употребляется не так, как очень часто его используют лингвисты, мысля под ним лишь влияние языка автохтонов на язык пришельцев, но в более традиционном философском смысле основы, материи языка: субстрат – это местная составляющая, та часть языка автохтонов, которая сохраняется при наложении на него суперстрата и в новом языковом образовании). Однако из-за того, что зональные скрещивания, КОНВЕРГЕНЦИИ ЯЗЫКОВ наблюдаются только по историческому превращению официально-книжного языка (по ДИВЕРГЕНЦИИ ПИСЬМА, исходно латыни), возникает впечатление, что это просто изменяется латинский, а не два (три, четыре) языка изменяются в своем взаимодействии в новый».

    Здесь я тоже соглашусь с Рассказовым, кроме одного пункта – на мой взгляд, процессы контаминации языков совершенно не документированы. Именно поэтому и идёт речь о дивергенции латыни, что какие-то отдельные случайные записи по ней чуть-чуть сохранилось. А вот по другим языкам – нет.

    Выпад против компаративистики. «Как ни странно, это впечатление, вполне нормальное на заре индоевропеистики у А. Мейе («Сходство языков итальянского и испанского происходит оттого, что они — две современные формы латинского языка; французский язык, хотя и менее на них похожий, все-таки не что иное, как латинский язык, только еще более изменившийся»), проскакивает и в словах Зализняка («Хорошо известно, что романские языки: французский, итальянский, испанский, румынский – происходят от латыни»). Он все еще в этой ситуации говорит о внутреннем развитии латинского языка, рождающем другие языки (в полном соответствии с общей идеей дробления, "дивергенции" праязыка). Тогда как на деле происходят смешения, "конвергенции" разных языков, закономерности в которых (фонетические, морфологические и пр.) наблюдаются только в силу прежней территориальной близкородственности субстратов и однотипности суперстрата. Такой иллюзии – органичного превращения-развития латинского языка самого по себе – никогда бы не возникло, если на протяжении всего периода мы бы наблюдали, во-первых, изолированное «развитие» отдельно латинского и отдельно того же галльского (и мы бы увидели, что они никак не развиваются, а просто становятся «мёртвыми»), а во-вторых, имели бы записи живой речи латино-галльцев наряду с образцами «варваризирующейся» латыни (и мы бы увидели что латино-пищущие «развиваются» иначе, чем автохтоно-пищущие). Впрочем, может всё это и есть, и только мне неизвестно. Появился же наряду с древнерусским наддиалектным древненовгородский диалект, позволивший далеко не компаративистские выводы».

    Тут у Рассказова промелькнуло нечто странное, хотя, возможно, это и оговорка: все-таки Мейе – это не Бопп, и его никак нельзя считать «зарёй компаративистики». Столь же странно и утверждение о том, что мы увидели бы, что латинский язык становится мертвым… Как это можно увидеть? Русский язык XVIII века нам уже труден для понимания, и в известном смысле он умер, однако никто и никогда не предлагал нам снять шляпу и проводить в последний путь какое-то литературное произведение этого века как покойника, а затем поздравить другое произведение как написанное на совершенно другом, но так же русском языке.

    Как в философии анализ предшествует синтезу, так и в языкознании сначала были выявлены явления дивергенции, и только затем – конвергенции. Что же касается определенных лакун в наличии записей на кельтских языках (в том числе и на галльском), то, скорее всего, причиной тут были с одной стороны политика насильственной романизации, а с другой – политика изъятия всего нелатинского наследия в последующие века. Так что сама сохранность или не сохранность текстов – это не чистая эмпирика, а определенная языковая политика, которая привела к компаративистской модели дивергирующего развития языков. Ведь и берестяные грамоты не подшивались к архивным документам – их все нашли в земле, поскольку они были выброшены! Иными словами, модель развития русской культуры была нам в определенном смысле спущена русскими императорами, а археологи просто разгребли авгиевы конюшни! Но во времена императоров никто даже подумать не мог о том, что появится археология, которая сможет достать когда-то уничтоженное!

    Так что компаративисты своими методами только подтвердили ту картину развития социума, которую заботливо подготовили для них императоры. А археологи по чистому недоразумению объявили о находках того, о чём историки прежних веков сознательно умалчивали. Арциховский просто «возник» в нужное время и очень рисковал. Полагаю, что не только 1937 году, но даже в начале 40-х он бы плохо кончил. Б.А. Рыбаков в то время объявил о том, что все надписи неведомыми знаками, найденные археологами, являются вовсе не русской письменностью, а некими «знаками собственности». В конце 40-х, когда зализывались раны войны, было не до археологии, но уже в начале 50-х победивший Советский Союз стал культивировать мысль о том, что он и в древности был силён, прежде всего, духом. Вот тут и пригодилась найденная берестяная грамота. И ход был выбран Арциховским поистине гениальный: якобы первую берестяную грамоту нашел не он, профессиональный археолог, а некая не разбирающаяся в науке колхозница. И тогда, если бы последовал гнев Иосифа Виссарионовича, то всё-таки соломка была подстелена: что взять с тёмной крестьянки? Ну, ошиблась баба, не было никаких переписок между нашими предками на бересте! Это ей так показалось! Однако никакого гнева не последовало, напротив, общественность приняла первую грамоту как достижения советской археологии, и тогда нахождение грамот превратилось в самоцель. Так что рисковал Арциховский, а некий научный урожай снял Зализняк. И, с одной стороны, он за это исследование стал академиком, но с другой, сильно подпилил сук, на котором сидит всё сравнительное языкознание.

    Иллюзия праязыка. «Я не ставлю здесь цели опровержения компаративистики. Важно было лишь объяснить, что иллюзия праязыка возникла совсем не случайно, а на основе точного знания, захватывающего только видимость событий. Говорят, что реконструкция праязыка позволяет обнаружить так называемое генетическое родство современных языков. На самом деле это операционное родство, сообщающее только о том, что языки были когда-то в территориальном контакте. Чем больше родственных черт, тем продолжительнее был контакт. Понятие праязыка является операционной фикцией, позволяющей построить типологию современных языков на основе предположения, что все языки развиваются в одной и той же типовой языковой ситуации порождения одного языка другим».

    Итак, Рассказов убоялся своей смелости спорить с компаративистикой, и дал задний ход. Но это – тоже видимость. Он осмелился оспорить самый важный постулат этой науки, принеся вежливое извинение. В этом смысле наши с ним взгляды совпадают. Но он боится примкнуть ко мне, ибо не хотел бы накликать на себя всех тех «сумасшедших теней», которых кукловоды купили против меня. И поэтому якобы критикует науку «только по одному пункту». Он полагает, что если он вытащит основной кирпич из фундамента, то здание науки не рухнет. Блажен, кто верует!

    «На самом деле языки стихийно-сознательно рождаются-создаются людьми в какой-то конкретной житейско-производственной ситуации в наличных обстоятельствах существующих в их обиходе к этому моменту языков для решения определённых неязыковых задач. Это и есть в общем виде структура любой языковой ситуации творения языка (и письма), а также чтения-восприятия любого текста и высказывания. Обязательно нужно понимать, в каких природно-социальных условиях, в каком месте, какие люди столкнулись своими делами и языками, тут же взвешенными (сознательно или подсознательно) на их сопоставительную ценность для дела, общения, понимания, удобства, способностей и т.д. И лишь когда поймешь структуру такого устойчивого контакта (структуру языковой ситуации), тогда увидишь, какой именно язык эта языковая ситуация порождала».

    Ну, вот мы и доехали до языковой ситуации! Теперь осталось только понять, что языковые ситуации средневековья и палеолита – принципиально разные, и тогда Рассказов окажется просто одним из сторонников Чудинова.

    «Это правило для лингвистов, изучающих развитие языков. В данном случае для Зализняка. И мы видели, что, несмотря на какие-то компаративистские установки, он следует этому правилу в конкретной работе самым блестящим образом. Но возможен и обратный ход. По структуре рассматриваемого языка можно понять, какая языковая ситуация могла бы его породить. Например, французский язык сохраняет в себе ситуацию стихийного многократного скрещения на протяжении длительного времени латинского и галльского языков на периферии империи в целях взаимного приспособления диффузных местных способностей и рационалистических имперских задач. А тот же древнерусский наддиалектный язык является разовым сознательным конструированием официально-книжного койне, приспосабливающим прежнее, более общее старославянское литературное койне к общим языковым особенностям диалектов восточнославянской зоны».

    Иными словами, с точки зрения Рассказова, Зализняк, несмотря на некие компаративистские пережитки, вовсе не компаративист. То есть, оказывается в одном лагере со мной. Браво, Юрий!

    Дефективность французского относительно русского. «Тут же бросается в глаза колоссальная разница не только структуры двух этих языков, но и того языкового творчества, которым занимались предки французов и предки русских. У французов язык складывался сам собой, случайно, в компромиссе навязываемой латыни (франкского, нормандского) и в моторном сохранении многообразных местных особенностей,  а русские намеренно творили общий язык, оттачивая, совершенствуя его прежнюю форму в направлении наиболее авторитетного для них образца (от солунского диалекта к древневолодимирскому). Вот тут-то задумаешься о сравнительной развитости и самосознании двух народов: французы ведь занялись оттачиванием своего национального языка гораздо позже, на завершающей стадии современного языкового строительства – и совсем не в таком масштабе. А русские уже тогда заботились о межнациональном, наддиалектном койне. Из этого ясно, кого какие заботы терзали, какие цели они ставили и каким делом занимались. Французы просто жили местно, с трудом перенимая от римлян всё передовое, что у них было. А русские решали большей частью чисто языковые задачи (все остальные были решены?!),  пытались доступным способом преодолеть свою внутреннюю местную ограниченность, создавая в языке базу единого мира. Их задача сопоставима с задачей не французов, а римлян. С тем отличием, что римляне строили империю, государство на костях и крови других народов (неудачно, как показала гибель Римской империи), а русские – мир (отчего и гибель временных империй русских не была их уходом из мира)».

    И здесь есть намёк на прозрение. Правда, с моей точки зрения, именно Рим как форпост Руси в Северной Италии перенял русскую точку зрения, но ведь Рассказов не читал моей книги «Вернём этрусков Руси», и ему простительно принять следствие за причину. Замечательно уже то, что русское у него выше французского. И на том спасибо!

    Цель создания старославянского. «Вот это и есть реконструкция реальной языковой ситуации конца 1 тыс. н.э. (в двух проявлениях), которая одновременно может указать, как именно надо структурировать историографические факты. На этом фоне нетрудно в общих чертах понять и суть упомянутых предыдущих языковых ситуаций. Старославянский койне еще более сознательно создавался фактически с той же мировой (точнее, вне-мирной, религиозной) целью, но с гораздо большим охватом язЫков, с намерением соединить всех славян в братство, Церковь, и совершенно из другого географического центра, из зоны (древне)греческого и византийского влияния. Нельзя не заметить, что это происходило синхронно со становлением католической церкви и простым сохранением в ней прежнего авторитетного государственного языка, латыни, как общего церковного языка. Выходит, заботы мирового строительства в тот период были даже более глобальны, чем позже, и исполняли их по-разному две конкурирующих силы, от которых возможный древнеросский язык отстоял довольно далеко (увы Чудинову, который для этой ситуации говорит о фальсификации истории)».

    Полагаю, что тут увы Рассказову, который из Чудинова вынес только фальсификацию истории. Что латынь, что старославянский, что русский язык палеолита – это либо бережно сохраняемый жрецами действительно древний язык (как в случае палеолита), либо новодел (как старославянский, так и латинский, созданный на базе русского, но нерусским населением). В любом случае, в задачу жрецов входило сохранение языка как базы для сохранения веры и этноса (государственные интересы пришли позже). А глобальность языкового строительства определялась глобальностью территории распространения языка, и если в период палеолита территория составляла весь земной шар, то ни латинский, ни старославянский, ни древнеросский уже не обеспечивали подобного единства.

    О санскрите. «И попробуем теперь вообразить ситуацию с санскритом, учитывая его чрезвычайно сложную и отработанную системно и в мелочах избыточную структуру. Сразу замечается, что нет плавного перехода от старославянского к санскриту, явно пропущены какие-то звенья в гипотетической цепи общих языков. Кажется, так и должно быть: ведь науки только зарождались, и таких глобальных знаний и целей у людей быть ещё не могло. Однако  и по числу лингвистических параметров, и по жреческому употреблению санскрит сложнее старославянского и, конечно, излишен для живого общения. Даже в пределах его собственной письменной истории максимальное использование всех его формально-различённых возможностей наблюдается именно в древнем, ведийском санскрите. См. Зализняка «Грамматический очерк санскрита» о двух синтаксических стилях, где именно поздний, классический стиль проще для оперирования им: «При синтаксическом стиле II санскрит приближается к инкорпорирующим языкам». Само предположение санскрита как искусственно созданного общего языка для анализа-сравнения всех индоевропейских языков и обеспечения их жреческо-ведийских контактов требует от нас найти в той древности таких людей, которые, в отличие от других людей, не только бы уже обладали чрезвычайно развитым сознанием, но и реально владели всем индоевропейским миром. Эти люди были в состоянии ясно понимать различия и сходства языков, они очень многое, если не всё, знали о мире, они умели всё необходимое для выживания самих себя и поддержания других, они могли сообщаться, контролируя весь мир, преодолевая время и пространство, для чего, значит, имели своё собственное развитое письмо. Кажется, что все это невозможно. Однако структура языка требует именно такой ситуации его порождения».

    Рассказов тут следует обычной историографии, согласно которой в эпоху бронзы науки только зарождались. На мой взгляд, напротив, к эпохе бронзы многие знания были утеряны, и хотя санскрит был по своим возможностям ниже русского языка, он всё же был по ряду параметров выше латыни.

    Недостатки современной лингвистики

    «А где взять таких людей, если они для той эпохи почти Боги? Есть один путь: соотнося структуры современных языков, найти такой, в котором была бы максимальная системная сложность и отработанность мелочей и который бы проявлял в своём реальном движении такие вселенские заботы. Причем, речь идёт о логически правильном сравнении языков – по одним типологическим основаниям.  Сразу скажу, что сравнительная лингвистика сравнивает (и то не строго) только по формальным основаниям: число единиц по уровням языка (фонетика, лексика, морфология и т.д.) и системная сложность каждого уровня, что и является характеристикой сложности языка. На самом деле это только одна сторона дела. Другая – разряды значимостей, выражаемые формами (например, содержательность интонации, предметная значимость морфов или только слов, или фразеологических сращений, наличие разных слов для иерархически разных понятий одного рода, степень взаимной мотивированности слов, прозаичность речи в потебнянском смысле, обязательная или ситуативная значимость порядка слов и т.п.), и их органически мотивированная системная выстроенность. Но и эта сторона ничто без целого. Необходимо еще соотнести число и выделенность форм и значений каждого уровня с тем, насколько гибко и с каким различённым разнообразием и то, и другое может варьироваться в языке (формально говоря, чем больше число форм и значений этих форм, и чем более формы взаимозаменяемы друг с другом, не теряя своей формальной определённости, и чем больше организованно-коротких, аналитических способов выражения одного значения, мотивированных одной формой, тем развитее язык). Именно эта последняя сторона максимально характеризует язык как целое – как гибкий и точный инструмент общения».

    Браво, Юрий, претензии предъявлены к лингвистике действительно серьёзные и примерно такие, какие предъявляю к ней я. Однако для современных языков какая-то возможность осветить эти проблемы существует, а вот для древних – скорее всего, нет. Если учесть, что многие так называемые древние языки (так же как и якобы древние соборы) могли достраиваться совсем недавно, 2-3 века назад, то как отличить подлинно древнюю ступень развития языка от приписанных ему совсем недавно новых слов, смыслов, структурных единиц?

    О русском языке. «Так вот, если провести объективное типологическое сравнение, то есть только один язык на Земле, который на порядок превышает все остальные языки по сложности каждого уровня и системы в целом. Это русский язык. Именно в нём максимально сочетаются две взаимоисключающих вещи: количественно-системное многообразие форм и комбинаторная, практически не ограниченная гибкость различённых (не диффузных!) форм. А что касается его мировых забот – об этом я уже упоминал. Разумеется, чтобы это доказать, необходимо провести соответствующее сравнение русского языка хотя бы с ещё двумя языками. Сразу ясно, что такая работа будет очень большой по объему, но в принципе излишней, поскольку такие вещи интуитивно очевидны любому, кто хоть в какой-то степени знает кроме своего родного языка еще и русский, или наоборот.

    И тут поневоле вспомнишь о Чудинове. Сам факт существования санскрита указывает на такие реальные древние обстоятельства, которые для восполнения ситуации требуют языка, подобного современному русскому. При этом понятно, что санскрит не был русским языком той эпохи, хотя в нём невероятно много явно русского (прежде всего в лексике, если построить типологию условных санскрито-русских фонетических соответствий). Однако, если древнеросский язык давал и тогда такую зрелость сознания, а все окружающие люди пребывали в стадии младенчества, то они просто не могли пользоваться такими сложными языками как санскрит или предполагаемый древнеросский с предполагаемым тайным слоговым письмом».

    Зрелость сознания – вещь наживная. Я в прошлом учебном году немного поработал с обычными студентами негосударственных вузов в плане их обучения русскому языку, и пришел в ужас: для них язык XIX века уже необычайно труден, как и современный русский, и они его упрощают любыми способами. Всё легко объяснимо: в гимназиях царской России уровень требований к дворянам был выше, чем позже, когда образование стали получать разночинцы; но он был выше, чем в советской школе, где образование стало массовым. Однако тогда всё-таки сознательно создавалась новая историческая общность – советский народ. А теперь создаётся некая масса рабочих для Европы, которым знание русского языка во всех деталях вовсе не требуется. А если они хотят знать свой родной язык на уровне дворян – пусть раскошеливаются! Такова нынешняя языковая и школьная государственная политика.

    Понятно, что жрец должен был обладать очень тонким и развитым умом, и ему для удовлетворения его потребностей был нужен весьма развитый и сложный язык. Именно для себя жрецы и создавали койне, а вовсе не для «простых людей». Ведь и сегодня, одни люди находятся на пределе умственных способностей человечества, и им нужен очень тонкий инструмент мышления и общения, тогда как огромное большинство пребывает в стадии младенчества, и им вполне достаточно лексикона Эллочки-людоедки или употреблений русского мата.

    О фантазиях Чудинова. «Это и подтверждает, с другой стороны, что санскрит (доведийский!) был специальным языком особой категории людей (шкалой восприятия и сборки новых языков на основе фонетических способностей), а древнеросский в каком-то архаичном виде как раз и был единственным языком, который мог бы намеренно пользоваться слоговыми рунами. Что не исключает другого произвольного, например подражательного, использования этих же рун не в качестве письма, а качестве различных рисунков, святительных знаков, тамг и т.п. Отличить одно от другого можно только конкретно, с чётким выяснением всех условий чтения. И опять получается, что допустимость главной фантазии Чудинова (о существовании древнеросского языка в глубокой древности) нисколько не подтверждает его конкретных чтений. Более того – даже опровергает в части возможных древних имитаций рун и в части – что куда важнее – возможной необходимости делать руны тайными в тот период. Ведь объективная языковая ситуация была такова, что не от кого было скрывать значение сообщений. Кто мог понять руны, заведомо были своими. А кто не мог понять в силу малой разумности, тот и не воспринимал эти руны как смыслосодержащие. Из этого и следует, что техника рун в древнейший период не могла быть такой прихотливо запутанной, как её преподносит Чудинов. Зато ближе к современности такая усложненность вполне могла появиться (из-за необходимости скрывать нечто от непосвященных, а также в силу развития изобразительной технологии)».

    Господи, как много неверных суждений на одном погонном дециметре! Ни о каком древнеросском языке в древности я никогда не говорил, это выдумка Рассказова, приписанная мне. Древнеросский, или средневековый русский язык, это совершенно не тот язык, на котором говорили в палеолите. Точно так же я вовсе не заикался о тайнописи в древности – название одной моей книги «Тайные руны Древней Руси» придумало издательство «Вече», название другой – «Тайные знаки Древней Руси» придумало другое, «Алгоритм». Меня ставили уже перед свершившимся фактом. Просто название «Тайное…» гарантирует коммерческий успех книги, в чём заинтересовано издательство, но никак не автор. Наконец, надписи на весьма древних камнях по-русски передают реальность, а не фантазию. Когда сталкиваются в ДТП два автомобиля, а трупы увозят кареты «Скорой помощи», протоколы сотрудников ГАИ нельзя назвать «фантазиями» только на том основании, что гаишники не приложили к ним «теории столкновения транспортных средств». Что же касается «прихотливой запутанности», то нынешняя русская грамматика для иностранца выглядит именно таковой, просто потому, что он в ней не вырос. Если бы Рассказов освоил руницу, он бы изменил своё мнение о ней.

    «Таким образом, мы опять возвращаемся к тому, что знаки-руны в каждую эпоху имели не только свою значимость, но и свою традицию начертания-чтения. Без различения ситуаций разных эпох ждать адекватного чтения не приходится. Дело усложняется тем, что нужно предполагать и разные ситуации в самом языке: какое господствовало произношение, синтаксис, диалект и т.д. Чудинов во всех этих отношениях действует совершенно случайно, экспериментально, отчего и его результаты выглядят вполне необязательными физическими опытами в студенческой лаборатории. В придачу ко всему этот экспериментатор не отличает ни веществ, ни количеств, которые он активно атакует всеми доступными способами. Я имею в виду предметные тела знака, именно те начертания и физический материал носителя руны, между которыми он не проводит чёткой границы и незаметно для себя гуляет туда-обратно из мира значений в мир вещей, путая их для себя. Вот откуда появились его перегибы с навязыванием знаков предмету: микро и макроруны, геоглифы, гелиоглифы, селеноглифы и т.п.  Чтобы понять разумность этой ошибки Чудинова, нужно точно уяснить природу рунических знаков и оперирующей ими  письменности. Я об этом написал довольно подробно в книге «Отье чтение Бояново» (не опубликованной, некоторые её положения можно найти в Извлечении http://www.proza.ru/2009/09/17/709). Здесь ограничусь только намёком на проблему письма».

    Понятное дело, что считаться следует только с неопубликованными трудами (вопроса «как?» перед Рассказовым не стоит), а слоговые знаки, о которых только что говорил Рассказов, у него опять непонятным образом трансформировались в буквы рун Рода геоглифов и гелиоглифов. То есть, свою путаницу автор приписал мне.

    Рассказов против метафор. «Я уже говорил, что рунические знаки по природе не имеют привычного нам условного значения (символического, иконического, индексального), хотя различные исторические рунические системы такие значения обязательно приписывают в процессе пользования. По своему начертательному происхождению руны восходят к естественным метам на пред-метах (прямая палки, зигзаг трещины на камне, раковина коррозии, точка укола, следы птиц и животных, сгибы и сломы ветвей и т.д.). И в этом отношении руны и есть предметы (например, счетная палочка до сих пар таковой и является), а все предметы существуют в виде так называемого предметного письма. Поэтому и любой предмет обихода, находимый археологами, даже если на нем нет намеренных начертаний, является такой предметной руной (со своими знаками-рисками, следами изготовления и пользования). Это означает, что письмо в виде предметных рун возникло задолго до человека. Не только следы птичьих лап на окаменевшей глине, но и светотени протуберанцев на солнце можно читать как предметную надпись (выясняя вид птицы и её летательных способностей или солнечную активность). Однако каждый такой предмет-руну читать следует только в строгом соответствии с его предметностью (по пятнам на солнце – его физические параметры, химический состав, направления, векторы сил и т.п.). И совершенно неразумно, заметив какое-то сочетание векторов в виде линий, считать такие линии рисунками и письменами Бога, пишущего по-человечески, по-русски. А Чудинов так неразумно и поступает. Причина не в том, что он болен, а в том, что он просто физически, не психически, заблудился внутри знака, полагая, что знак сам говорит то, что он читает. Это чистой воды мифология».

    Итак, понимать счетную палочку как «деревянную палочку» только в строгом соответствии с её предметностью является делом разумным. А вот понимать ее как единицу, как обозначение некого числа – это чистой воды мифология. Так считает Рассказов. И если мы понимаем след птичьей лапы как греческую букву «пси», и подставляем в соответствующем тексте вместо буквы след от птичьей лапы, то и это тоже чистой воды мифология! Но если только встать на такую точку зрения, то и любой письменный текст на любом языке – это всего лишь совокупность черточек, кружочков и ветвящихся линий. И их следует читать только так. Например, слово ОКО: «два кружочка и ветвящаяся линия между ними». А всё остальное – это чистой воды мифология! Так что не будем блудить вокруг знака, как это делал такой дешифровщик египетского письма как Шампольон, а будем сразу говорить: нарисован глаз, стало быть, и читать нужно ГЛАЗ, нарисованы ноги, то и читать нужно НОГИ. Ай да филолог Рассказов! И где он только получил такое образование?

    «Однако все мы сейчас подобные же мифологи, блуждающие по предметознакам ландшафтов, заводов, кухонь, бытовых приборов, телефонных сетей и в нетях инетов. Вот я, например, высунув язык и старательно подбирая доходчивые слова, пытаюсь выразить мифологию неведомой людям реальности так, чтобы понятно было и ежу. Про Зализняка и не говорю. Но за ним вещественная многовековая сила мифологии «общих соображений» и такого ясного, нетипичного для лингвистов письма, что поймет даже тля, не то что ёж. Однако большинство из нас всё же отличается от Чудинова тем, что не рискует строить такую глобальную вселенскую мифологию».

    Замечу, что тля работает в иной знаковой системе, связанной больше с запахами, чем с визуальными картинами, так что письмо как совокупность зрительных знаков она вряд ли поймёт в принципе. Что же касается «вселенской мифологии», то именно ее я и отказался строить, говоря, что природы многих геоглифов и гелиоглифов я пока понять не могу. Но зато мне ее усиленно навязывают мои противники. Так что Рассказов судит обо мне не по непосредственным впечатлениям, а как раз по той самой мифологии, которую мои противники мне постоянно приписывают.

    Интересные фантазии Рассказова. «Итак, предмет-носитель руны должен иметь какие-то следы человеческой сделанности, и нужно пытаться его читать ровно настолько, насколько он сделан человеком и духовно. Зализняк по традиции читает гораздо меньше сделанного, а Чудинов – гораздо больше. Не прав ни тот, ни другой».

    Разумеется, прав тот, кто сидит на скале и только наблюдает!

    «Далее, по начертательно-звуковому происхождению руны восходят к звуковым лесным метам. Дело в том, что любой, даже неживой предмет звучит, имеет в числе своих свойств физическую характеристику сопричастности со звуковыми волнами: отражение, интерферирование, резонирование. Короче говоря, внутренняя физическая вибрация предмета так или иначе проявляется во вне, что и является звуковой характеристикой вещей. Звук каждой вещи совершенно уникален, и проявляется он вполне многообразно, но строго инвариантно. Что позволяет нам при достаточном опыте совершенно чётко понимать, какой предмет вдруг заговорил, даже не видя всех обстоятельств выявления его звуковых вибраций. Больше того, по одному звуку мы в состоянии сразу представить эти обстоятельства. Таким образом, каждый звук на физическом уровне, физически связан со всеми окружающими вещами и связями-отношениями вещей, силами. И так же на физическом уровне этот же звук воздействует на физическую вещь животного организма: резонансно угнетает или стимулирует, заставляет подстраиваться, вырабатывая в этом организме органическую функцию условного рефлекса памяти и внимания. Таким путем звук входит внутрь других вещей, организмов и там, в однотипных организмах, производит однотипное изменение (память и внимание), вследствие которого организмы затем начинают однотипно реагировать на внешние звуки, производя свои действия, в конечном счете – и свои звуки. Но эти звуки в силу однотипности ситуации рано или поздно во всех однотипных организмах дополнительно формируют новое органическое образование – условный рефлекс переживания этой же ситуации даже теми, кто не слышит исходный звук предмета. Так возникает смысл, по содержанию – восполненная ситуация мира, а по форме – условный рефлекс на основе органического животного звука, физически и закономерно связывающий определенные зоны памяти с определенными зонами внимания, которые физически и закономерно связаны со звуками вещей.  Наконец, эта физическая цепь связей «внешнего» и «внутреннего», вещей и смысла, в результате долгого опыта накопления подобных цепей, дифференциации и отложения их в памяти, сохраняется для внимания в виде двойного смысла – ассоциативного, партипационного сращения (по Леви-Брюлю), сращения в памяти предмета с тем звуком, который он производит в ситуации выявления звука в предмете. Этот запоминаемый звук самого предмета, указывающий на ситуацию озвучания, и есть самое простое исходное имя. В процессе жизни таких имен образуется очень много. Их системная связь, самосказывающая взаимодействия предметов и звуков, – это миф, такая предметная ситуация мира, в которой все вещественные и смысловые компоненты напрямую взаимоувязаны и напрямую же могут взаимно приводиться в действие. Не только звук внешних вещей порождает звуки, смыслы и имена в людях, но и, наоборот, путем правильной настройки имён, через смысл и звук другие вещи начинают совершать определенные действия. Так что все формы человеческой деятельности – это просто магия, действие через миф с той или иной степенью успешности. Вот такими мифами и являются руны по своему начертательно-звуковому происхождению. Со стороны начертания – это вещи леса: метки уколов, резов, черт, сломов, сгибов, – которые кроме того, что выглядят вполне определенно, еще и имеют свой собственный неотличимый звук какого-то ранетого отростка (хруст, треск, шуршание, шелест, журчание). Ситуация леса – это типологически самая первая ситуация, где именно звук воспринялся как самая главная характеристика вещи. И как раз вещь соответствующего звука (а потом ее начертание) была сделана знаком, руной-раной дерева и человека. Само собой, развитие метного опыта все это серьезно откорректировало, постепенно превращая руны в привычные нам условные начертания (в том числе  через слоговое употребление)».

    Ну, вот мы и сподобились узреть собственный взгляд Рассказова на возникновение руницы. Слоговые знаки – это метки. Возможно? Да. Именно так и было? А вот этого мы не знаем, как не знаем и того, была ли руница вообще первой знаковой системой человека. А не фантазия ли это? – Конечно фантазия, причём чистейшей воды. Но Рассказову это позволено, а Чудинову, сами понимаете, нет. А почему? А потому, что Рассказов занял место над схваткой, к схватке он готов не был, потому и выглядит не лучшим образом…

    «Но детали тут пока не важны. Важны последствия. Поскольку руна исходно – миф, то она заведомо заключает в себе все аспекты мира, а также его многообразие. Речь не идёт о каком-то символическом обымании. Это всё до символа, это реально  и предметно. Поэтому врезчик руны на каком-то носителе хоть и преследовал какую-то многоплановую цель, всё же обязательно имел конкретную ситуационную причину своего действия. Эта причина и была  главным условием понимания рун его соплеменниками (по мере развития, конечно, люди искали все более общую и неизменную причину начертаний, тем самым создавая условность начертаний)».

    Итак, Рассказов полагает, что каждая руна поначалу передавала какой-то конкретный звук (хруст, треск, шуршание, шелест, журчание). Ситуация леса – это типологически самая первая ситуация, где именно звук воспринялся как самая главная характеристика вещи. Откуда он это взял? Хрустеть может снег, журчать вода, шуршать песок в пустыне, шелестеть трава на ветру – причём тут именно лес? Зачем нужно передавать именно природные звуки, которые человек не воспроизводит? Попробуйте-ка похрустеть или пожурчать голосом! Опять же метка – существует ли язык меток хотя бы в каком-либо примитивном обществе? Метку люди оставляют для себя, но не для других. Типичная метка – завязанный узелок на носовом платке или зарубка на дереве – они могут иметь любую семантику, передаваемую целой фразой. А зачем меткой передавать единичный звук, который сам по себе ничего не означает? Словом, как только мы начинаем, подобно Рассказову, влезать на скалу и оттуда взирать на рычащего внизу Юрия, мы тотчас видим, что он сам фантазирует намного вольнее, чем мы с Зализняком.

    Сложность чтения рун по Рассказову. «Мы же, сталкиваясь с руническими артефактами, никогда этих причин не знаем. Поэтому, читаем произвольно, исходя из своих общих соображений, случайно попадая не только в самые разные эпохи, не соответствующие стратиграфии находки, но и вообще в иные миры мифа создателей рун. Так Чудинова, попав под пресс древнего мифа, и утратил чувство современной меры. Отчего у него получается, что в Америке миллионы лет назад были города, металлургия  и т.п. Всё это, конечно, было, но в другую эпоху, которую Чудинов ошибочно, по сходству рун, перемещает в раннее время. Точно также на солнце он читает надписи того мифа, которого давно нет, поскольку все вещи, предметознаки давным-давно перестроены добавленным нами в переработке смыслом».

    Понятно, «Чудинова – не титалеля, Чудинова – писателя». Чудинова (не вполне ясно, кто это?), оказывается, миллионы лет назад в Америке нашла города. Ко мне это не имеет никакого отношения! Средний палеолит был примерно 200-50 тысяч лет назад, и именно к нему я отношу эпоху Рода, когда люди выбивали на скалах Кроун-Рока реки Колумбии штата Орегон рельефы русских богов. Ни о городах, ни о металлургии я ничего не писал. Это всё мне приписал Рассказов от щедрот своей души.

    Но надписи там были сделаны не руницей, а протокириллицей. И на Солнце я читаю знаки те, которые там были в этом году, причем в каждый день свои, а вовсе не отголоски какого-то древнего мифа. Словом, снова и снова с каждой строкой Рассказова я понимаю, что с моими работами он незнаком. Поэтому ни одной моей книги или статьи он назвать не может – он с ними не работал! Он только «теоретизирует», а точнее – просто фантазирует.

    «Правильное прочитывание рун может быть только списком всех возможных прочтений, от самых младенчески-народных до самых академических, а затем выстраиванием иерархии прочтений по уровням открытого бытия и по вариантам понятых образов. И только после создания такой иерархии можно будет точно соотнести найденный текст с языковой ситуацией того периода, к которому относится носитель текста и так прочесть местное значение послания. И, честное слово, я уверен, чем древнее эпоха, тем более верным будет прочтение устами младенца, то что нам, академикам, кажется плоской народной этимологией».

    То, что вам, академикам, следует читать надписи устами младенца, я уже понял из предыдущих рассуждений Рассказова. Да вот беда – я уже как-то из младенчества вырос. А возможность вместо связного текста дать набор всевозможных интерпретаций я оставляю за Рассказовым – пусть он всякий раз вываливает кучу возможных звуков и значений! Это в эпиграфике не приветствуется.

    Рассказов – мой защитник в бреду. «Потому не следует слишком смеяться над Чудиновым, требуя, чтобы он вдруг стал Богом и вынул из левого рукава материальные доказательства своей правоты в виде магнитофонного послания предков или даже Бога. 50 лет потребовалось целым научным институтам на то, чтобы понять грамотность видимой произвольности текстов берестяных грамот. Что ж вы хотите от одного Чудинова менее чем за 10 лет с письмом гораздо более неисследованным и прихотливым, чем письмо грамот? Лучше бы посмеяться над собой. Ибо, не замечая никаких других предметознаков, кроме своих привычных условных знаков, мы и вовсе не видим большей части современного мира (загнав его в Гулаги, за железный занавес, в катакомбы маргиналий, любителей и т.п.), и даже не подозреваем о сотнях тысяч лет собственной человеческой истории. О последнем я говорю, совсем не полагаясь на заявления Чудинова, но только на свой опыт реконструкции последовательных языковых ситуаций мировой истории, который частично сделан в книге «Что помнят языки: Поэтика истории (О механизме образования индоевропейских языков. Непроизвольная реконструктивная схема истории)», размещенной на сайте http://rasskasov25.narod.ru/index.html. Разумеется, это любительское сочинение, потому что оно не основывается на общих соображениях господствующих теоретических установок как чистых, так и нечистых академиков».

    Вот оно – теперь уже опубликованное сочинение! Тут вам и «поэтика», тут вам и «механизм» (вещи несовместимые) в одном флаконе. Или «схема», но «непроизвольная». Иными словами, природа нам сама строит схемы, а Рассказов их только доводит до нашего сведения. Поэтому – он «чистый» академик, а нам приходится довольствоваться ролью «нечистых».

    «Но рано или поздно им всё равно придется посмотреть в зеркало, и понять, что они близнецы. Если бы они обратили внимание на то, что их факты являются совсем не фактами, а самыми обычными домыслами, реконструкциями, теориями, то они, конечно, и увидели бы общее основание, тождество своего учёного дилетантизма.

    Я о себе очень хорошо это знаю. Конечно, мои выдумки это временно необходимый бред. Я знаю, насколько мало я знаю, насколько я нуждаюсь в каждом индивидуальном знании и сознании и уж тем более в помощи и участии таких широко образованных и умных людей, как Зализняк и Чудинов. Но, зная всё это, я, к сожалению, знаю, что это моё знание находится за границами любого знания
    ».

    Понятное дело, что если на камне выпуклыми буквами и очень явно написано ЯР, то это – обычные домыслы, реконструкции, теории. Пардон, а что же тогда факты? А их, по Рассказову, вообще нет. Поскольку его выдумки это временно необходимый бред. Но, опять же пардон, бред мне не нужен. Я намерен рассматривать некие научные положения.

    Как перепроверять Чудинова. «Но возвращаюсь к нашим академикам. Ни одно чтение Чудинова нельзя принимать на веру. Обязательно надо перепроверить всё: 1) что перед нами именно надпись, 2) понять условия дешифровки (языковую ситуацию той эпохи, к которой относится носитель и надпись). Я не сомневаюсь, что первая часть работы вполне по силам специалистам уровня Зализняка. При этом было бы неразумно привлекать к такой простой работе именно его. Поскольку надписей много, предметы надписей хранятся в самых разных местах. Просто нужно отработать единую модель объективного представления артефактов и на этой основе собрать данные обо всех предмето-надписях в одном месте. Лучший пример тут опять Зализняк, который сделал аналогичную работу применительно к берестяным грамотам».

    Вся проблема состоит в том, что пока само существование надписей специалистами уровня Зализняка не признается. Это как непризнанные государства. Сами государства есть, но для других их как бы и нет. Например, Абхазия. То есть вроде бы имеется и территория, и правительство, и армия. А для США, например, такой страны нет. Ну не хотят они ее видеть. Так и Зализняк – он признавать существование надписей на камнях не хочет. Поскольку в таком случае придётся перевернуть все наши представления о древности вообще и о развитии языков в частности. Так что дело не в методике сбора данных обо всех предмето-надписях в одном месте, что является просто технической стороной вопроса, а принцип. И тут можно быть специалистом какого угодно уровня, но когда дело доходит до принципа – человек не может увидеть то, что он не хочет видеть.

    «Однако вторая часть работы, связанная с реконструкцией языковых ситуаций, никак не может быть проведена с позиций современной знако-определяющей науки (сравнительно-исторического языкознания, базирующегося частью на марксистской историологии, частью на традиционной историографии, для нашей страны германистской). Начинать надо с объективной разборки теорий и фактов – данных языков, историографии, космологии, географии, собственно – всех наук. И как раз на первом этапе такой работы, на стадии выработки общей исторической и лингвистической методологии и требуется участие таких академических специалистов, которые способны не только системно сопоставлять самые разнообразные данные, но и склонны к целостному теоретизированию. Общую схему такой работы по разборке я и пытался предложить. Отсюда ясно, что все предположения о древнеросском языке, высказанные здесь, являются ни в коем случае не доказательствами, а всего лишь указками поиска, направлениями хода  теоретической мысли, единственно и способной давать подлинные доказательства в сфере мысли – путём непротиворечивого выведения. К сожалению, большинство учёных в силу слабости своего системного мышления таким доказательствам не верят. А только салу, ножу и ковбасе, да лопате. Что ж, лопаты в ваших руках. Хотя бы копайте».

    Я не против обще методологии применительно к лингвистике. Только я знаю, что методология обычно вырабатывается уже после получения конкретного знания, а не до него, ибо до конкретики методологию не на чем строить. Что же касается «накопанных» фактов, то у меня их пруд пруди. Но их отказываются признавать, поскольку нет соответствующей методологии. Получается замкнутый круг.

    Наводка от Рассказова. «И напоследок, желая исчерпать исходную тему, я предлагаю по мотивам положений Зализняка в качестве наводки на объективную методологию науки следующие Критерии любительства словолюбителей (филологов)
    и способы их, критериев, полного уточнения «Сочинение о языке любительское, если в нём встречается хотя бы одно из следующих утверждений»:

    Тезис 1. «Звук А может переходить в звук В (без уточнения языка и периода времени)». АНТИТЕЗИС. Никуда никакие звуки не переходили: в любую предшествующую эпоху было диффузное употребление, которое в каждом становящемся языке в свой период времени осознавалось по-своему. Говоря технически, из произвольного набора произношений (порой даже не однотипных позиций и даже не родственных диалектов) в следующую эпоху просто осуществлялся ВЫБОР какого-то одного (или вариантного) произношения, который в процессе употребления доводился до системного применения.

    Тезис 2. «Гласные не имеют значения, существен только «костяк согласных»…»
    АНТИТЕЗИС. Некорректная формулировка. В разных условиях по-разному. В современной русской речи гласные действительно имеют гораздо меньше смыслоразличительного значения, потому что их меньше, и они в редуцированной речи легко взаимопереходят. А в самой древней речи гласные вообще не различались, являясь просто огласованным фоном дыхания.

    Тезис 3. «Слово А получилось в результате обратного прочтения слова В».
    АНТИТЕЗИС. Некорректная формулировка. В разных условиях по-разному. В состоянии неустановившегося письма это было стандартным явлением. Но и мнемотехнические особенности восприятия речи у всех нас таковы, что мы легко воспринимаем и воспроизводим слоги в обратном чтении. Отсюда наши очепятки «всякая свячина», «всякая-свякая». И это далеко не просто недоразумение: сербское «свака» означает русское «каждый, всякий».

    Тезис 4. «Такая-то древняя надпись из той или иной страны читается по-русски».
    АНТИТЕЗИС. Некорректная формулировка. Разумеется, читается на любом языке, не только на русском. Что и делают непрерывно все ученые, а не только любители. Но это не значит, что только русское прочтение верное. Любая комбинаторная дешифровка требует просто полного списка подстановок. И только самые осмысленные из них, наиболее системно препарирующие надпись, могут рассматриваться в качестве достоверных гипотез. (По моим системным основаниям, которые отрицают чудиновские и зализняковские аксиомы, но частично пересекаются с конкретными находками того и другого, гипотеза состоит в том, что именно русский в силу его первозрелости является базовым ключом предварительных дешифровок).

    Тезис 5. «Название А такого-то города или такой-то реки той или иной дальней страны — это просто искаженное русское слово В (из чего видно, что эта страна была некогда населена русскими или они овладели ею)». АНТИТЕЗИС. Некорректная формулировка. Из одного не следует другое. Практически все названиями являются искажениями чьих-то названий: россия-раша, япония-ниппон, китай-чина-чжунго-чинко-тинг, но это не значит, что китайцы потомки русских.

    Тезис 6. «Такие-то языки произошли из русского — того, на котором говорим мы с вами». АНТИТЕЗИС. Некорректная формулировка, заданная стандартами сравнительного языкознания. Сам Зализняк говорил раньше: русский, украинский, белорусский произошли из древнерусского. Как сейчас говорит, что некоторые произошли из латинского. Языки не рождают языки, будто детей.

    Тезис 7. «Три тысячи (или пять, или десять, или семьдесят тысяч) лет тому назад русские (именно русские, а не их биологические предки, общие с другими народами) делали то-то и то-то». АНТИТЕЗИС. Сформулировано некорректно. Так, будто современные русские, не умирая с тех пор, жили в глубокой древности. На самом деле все любители и профессионалы всегда говорят только о биологических предках. А предки никак не могут быть чистыми; каждое предыдущее поколение разбавлено кем-то сравнительно с современной смесью народа. Тот, кто этого не понимает – совсем не любитель, а просто националист (идеолог, а не ученый). Это преамбула. Какой бы крови и цвета кожи ни были предки, это не обязательно влияет на то, на каком языке они говорили и где жили. Нашим предком любого древнего человека делает только язык, который является ему родным (пусть даже не по рождению, а раннему усвоению), и узус проживания (пусть даже не на территории России, главное, что в русскоязычной среде, где думают и говорят по-русски). Если хотя бы один фактор отсутствует – он не наш предок, даже если папа у него Иванов, а мама москвичка. 2.-11.10.2009»

    Я добавил к тезисам нумерацию, чтобы не путать их при обсуждении. Антитезис 1 я понимаю именно так, да и компаративистика, скорее всего, так же. Но термин «замена» или «передвижение» звуков является просто сокращением, чтобы каждый раз не писать длинно. Поэтому между тезисом и антитезисом я тут не вижу разницы. Тезис 2 – также речь идёт о сокращении. Вообще говоря, значение имеет не только любой звук, в том числе и гласный, но и его окраска (например, когда пианист в исполнении Ширвиндта в фильме «Вокзал для двоих» произносит «стюдень» вместо нормативного «студень», зрители понимают, что это произносит махровый провинциал). Но в каком-то контексте значением гласных можно пренебречь, следует только оговорить этот контекст. В тезисе 3 Рассказов подменяет обратное прочтение слова метатезой типа Флор-Фрол. Иногда обратное прочтение всё-таки встречается реально, например, имя бога Яра в южном варианте (Ар) у египтян произносилось обратно, Ра. Но, вообще говоря, обратное прочтение – редкость. Тезис 4 – очень странный. Если написано на древнем камне или геоглифе МАСТЕРСКАЯ ХРАМА МАКАЖИ, то как мне это читать по-египетски, по-шумерски или по-латыни? Пусть не мне, пусть читает Рассказов – чтение-то от этого не изменится! Как более системно препарировать эту надпись? Общетеоретические изыски Рассказова тут же испаряются при встрече с конкретикой. Тезис 5. Тут Рассказов походя отрицает всю топонимику. Тезис 6. Опять Рассказов понимает глоттогенез слишком буквально. Тезис 7. Я занимаюсь эволюцией культуры, а не этнологии. Для меня русскоязычный – это русский, даже если он китаец. Этническая история много сложнее, чем культурная, поэтому я сознательно рассматриваю наиболее узкий аспект.

    Все эти тезисы Рассказова напоминают мне «открытия» студента, который вдруг осознает, что каждый термин следует понимать не буквально. Но также и дети вдруг догадываются, что слово «идти замуж» вовсе не означает, что женщина должна зайти за спину мужа и там спрятаться от своих родных, а слова «голова раскалывается» вовсе не означает, что через минуту череп разломется на две половинки и будет виден обнаженный мозг. Все слова употребляются в определенном смысле «некорректно» (что очень хорошо замечают иностранцы), и для точного понимания их смысла выпускаются толковые словари.

    Никакого признака любительских сочинений в данном перечне нет. Каждое из утверждений в определенном контексте может решать ту или иную научную проблему, либо, напротив, не акцентировать внимания на какой-то побочной проблеме, чтобы не усложнять рассмотрение.

    Академическое добавление. «Конечно, мне, специально лингвистикой до сих пор не занимавшемуся, известно мало. Но вот уже после написания статьи повезло прочесть у Н.С. Трубецкого «Мысли об индоевропейской проблеме» – http://sprach-insel.com/index.php?option=com_content&task=view&id=67&Itemid=61. Даже я, зная свой дилетантизм, в шоке от его безмерности. Такие вещи должны вбиваться в головы еще студентам. Однако они только замалчиваются, в том числе и нашими академиками (ибо я никак не могу предположить, что они до сих пор не прочитали  эту статью, опубликованную в СССР еще в 1958 г.). Как же возможно замалчивание? Так, что компаративистика в свете ясных положений Трубецкого в общепринятом виде существовать не может. Однако компаративисты предпочитают просто верить в свою позицию, считая другую путаной, "неразличающей" и не "полезной". См., например, С.А. Старостина и А.Ю Милитарева: у Трубецкого «языки называются "родственными" не в случае единства их происхождения, а в случае наличия у них ряда общих черт (любого сорта и любого генезиса)… Как кажется, было бы полезнее различать эти два понятия - "происхождение от одного источника" и "наличие ряда общих черт"». "О Древе Языков" - http://www.fund-intent.ru/science/scns023.shtml). Сожалею, но у Трубецкого по фактам не так, как ему приписывают: он всё же различает два вида родства на основе генетических «общих черт» внутри семейства и «материальных совпадений». Согласен, спорное словосочетание «общие черты» кажется нечётким из-за двоякого употребления, но смысл вполне ясен в полном контексте (см. ниже).  Тем более, что в другой статье, примыкающей к этому случаю, «Вавилонская башня…» то же самое названо вообще недвусмысленно: различаем «группировки языков, генетическую (по семействам) и негенетическую (по союзам)». На самом деле Старостин и Милитарёв просто играют словами, делая вид, что не понимают контекста. Однако независимо от понимания этого конкретного предложения они не могли не понять основную тему статьи Трубецкого: необходимость учитывать в реконструкциях и конвергенцию, а не только дивергенцию. Кстати, сам Трубецкой всегда свободно оперировал понятием "праязык" в тех случаях, где предполагал именно генетическое происхождение языков семейства. Так что его везде понимать надо по существу дела (всякий раз другому), а не просто отфутболивать. Увы, силён этот стиль академического дилетантизма».

    Я не буду комментировать это сообщение Рассказова, поскольку оно относится не ко мне, заметив только, что Рассказов не только демонстрирует нам собственный ликбез по лингвистике, но и прямым текстом утверждает, что лингвистикой он до сих пор занимался мало. Дальше он цитирует статью Трубецкого. А после этого на его сайте звучит просьба «написать рецензию», что я и делаю в ходе полемики с этим автором.

    Обсуждение

    Мнение, сложившееся у меня после прочтения первой части статьи Юрия Рассказова, не изменилось. Этот автор, как и прежде, не различает три вида письменности – этрусскую, протокириллицу (руны Рода), обе буквенные, и руницу (руны Макоши), слоговую, так что, начиная в предложении говорить об одной, заканчивает уже о другой. С моими подлинными статьями или книгами он дела не имел, почерпнув свои сведения обо мне из Википедии, где они даны в заведомо карикатурном виде и так, чтобы было невозможно понять, чем я на деле занимаюсь. Зализняк критиковал меня за дешифровки этрусского письма, полагая, что тот русский язык, который там проскальзывает (а это уже надписи протокириллицей), не мог существовать, забывая, что речь шла не о нормативном русском, а о смоленско-полоцком диалекте, из которого потом и вырос этрусский язык. Так что Юрий Рассказов нисколько не обманывал читателя, заявляя, что он в лингвистике дилетант.

    Однако выяснилось и нечто новое. Этот автор понимает под языком палеолита тот язык, который нам известен под именем «древнерусского» (у Рассказова – «древнеросского»), и представляющего собой книжный средневековый диалект, возможно, киевского происхождения. Я ничего такого не писал. Но Рассказов еще более сгущает краски, когда полагает, будто я или Зализняк рассматриваем современный русский язык, перенося его в другую эпоху. Ничего такого ни я, ни мой оппонент не говорили. Это – путаница от неверной атрибуции средневековой Руси историками как якобы «древней».

    Что же касается методологии науки, то и в ней Юрий Рассказов крепко «плавает». Так что все его предложения о создании теории русского языка палеолита до получения эмпирических данных весьма наивны.

    Вместе с тем радует то, что некоторые читатели типа Юрия Рассказова стремятся осмыслить ситуацию в лингвистике самостоятельно. И даже полагают, что позиции нового и старого учения о русском языке в определенном смысле равноценны. Иными словами, наша полемика с академиком РАН Зализняком подвигла его на собственные размышления, а уже это весьма ценно. Ибо Ю. Рассказов облек в слова то, что многие читатели продумывали, но не выражали на бумаге. Таким образом, мои новые идеи начинают получать новых последователей, которые на первых порах, в силу слабого знакомства их с предметом, подвергаются их критике. Хотя были нацелены в мою защиту.

    Читатели бывают, конечно, разные. Так, на одном сайте я встретил такое мнение о себе: Семён   (2008-05-23 1:43 Pm). http://slavyan.ucoz.ru/news/2008-05-22-254 «Вообще, Валерий Алексеевич Чудинов является, на мой взгляд, величайшим учёным-историком. Долгие годы его изыскания замалчивали, высмеивали, сравнивали с его фамилией. Много пришлось ему пережить. Но он не бросал своих занятий наукой и шёл дальше. И признание его правоты пришло. Он доказал – русские самый древний народ на земле. Русский язык был единственным, на котором говорили все люди на земле. Его (Чудинова) признала РАН, а следом и все издания, ранее его критиковавшие http://www.runitsa.ru/publikation/chudinov/polemic/230508_1.php Я горжусь таким учёным, как Валерий Алексеевич Чудинов».

    Ну, а Юрий Рассказов облек своё признание моих работ в весьма запутанную и очень противоречивую форму. Поэтому, как говорил Аристотель, «Платон мне друг, но истина дороже».

    Заключение. Отрадно видеть, что моя полемика с академиком РАН А.А. Зализняком побуждает некоторых читателей заняться самостоятельным изучением лингвистики. Хотя они и не представляют, какой объём знаний им предстоит усвоить, чтобы судить о данном предмете компетентно.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову