Рецензия и полемика по статье Юрия Рассказова о чудах знака

Чудинов Валерий Алексеевич


27 октября 2009 года на сайте http://www.proza.ru/2009/10/12/747 была размещена статья Юрия Рассказова «Чуды знака от Чудинова до Зализняка. Заметка дилетанта  о границах академического знания». Поскольку речь идёт обо мне, я прочитал статью с интересом и теперь хотел бы прокомментировать отдельные ее положения.

Оглавление:
  • Рецензия и полемика по статье Юрия Рассказова о чудах знака
  • Косвенные критерии оценки теорий
  • Разбор Рассказовым методик чтения
  • Рассказов как философ языка
  • Попытка представить эволюцию лингвистов
  • Обсуждение
  • Рецензия и полемика по статье Юрия Рассказова о чудах знака

    27 октября 2009 года на сайте http://www.proza.ru/2009/10/12/747 была размещена статья Юрия Рассказова «Чуды знака от Чудинова до Зализняка. Заметка дилетанта  о границах академического знания». Поскольку речь идёт обо мне, я прочитал статью с интересом и теперь хотел бы прокомментировать отдельные ее положения.

    Завязка. «До интересующейся публики, по крайней мере, до кого-то из тех, кто имеет возможность жить академической жизнью, не будучи всё же академиком, давно докатились отзвуки заочной битвы между академиком А.А. Зализняком и академиком В.А. Чудиновым. К сожалению, на диких просторах моего захолустья благодаря заботе государства нет мочи следить за актуальными новостями даже мне, который первое десятилетие своей ученой карьеры страстно мечтал если и не об академической камилавке (я, младший современник, видел, как она к лицу А.Ф. Лосеву, который незадолго перед смертью сетовал по телевизору на свое старческое «блеяние» – как-то уж совсем не академически), то хотя бы о вузовской Лавке, где можно выгодно заложить свой мелкий талант. Мечты не сбываются. Поэтому и слухи об академической разборке до меня докатились лишь сейчас, и то благодаря глухому и тупому Рамблеру («О профессиональной и любительской лингвистике» – http://elementy.ru/lib/430720, «Академик А.А. Зализняк – любитель?» – http://chudinov.ru/zalizniak/1/).

    Социальные аспекты (кто из этих академиков правильнее академик – РАН, РАЕН, АФН – см. подробности в именных статьях «Википедии») меня вовсе не интересуют, поскольку ни одна Академия, сколь бы левой она ни была, не может существовать в нашем государстве без административной, юридической и финансовой поддержки этого государства. Потрясает мой моск (так мы, юные неакадемики, увы, говорим!) то, что оба академика взаимно и так пошло обвиняют друг друга в любительстве и дилетантизме».

    Уже интересно. Сначала самобичевание, представление себя как не академика и в качестве мелкого таланта, навешивание на Рамблера ярлыка тупого и глухого, использование жаргонизма моск вместо мозг, а затем деланное удивление – как это Зализняк и Чудинов позволяют называть друг друга любителями и дилетантами. Это, дескать, пошло! А кривляться своим потрясенным «моском» якобы не пошло, а вполне нормально. Так что, как умная китайская обезьяна, господин Рассказов сел на горе и взял на себя роль наблюдателя над схваткой тигров, заранее осудив их за кровожадность.

    «От невольного самопопрания чести и достоинства академиками, к стыду своему, ощущаешь себя свидетелем площадной перепалки, где ты сам занимаешь позицию далеко не кухарки, управляющей государством. Однако реально-то нет никаких оснований для самомнения. Поскольку никак нельзя сравниться с ними ни в каком угодно развесистом академизме, я могу признаться заранее, что я равен оппонентам только по дилетантизму, по своему праву тявкать, аки пёс в конуре, лижущий свои... И только по этому праву священного Низа мои соображения настолько же основательны, как и скрижали академиков. И никак не могут их обидеть. Больше того, я прямо и искренне признаюсь им в своей глубочайшей любви за их духовную страстность и прошу набраться их, да и всех, терпения для следования по моему неспешному дотошному перемещению от буквы к букве».

    Мда, сравнение с «псом в конуре, лижущим…» и т.д. уже не просто пошло, но довольно непристойно. Разумеется, только такой человек и может взять на себя роль третейского судьи!

    «Зададимся прежде вопросом: как вообще возможно, чтобы хоть кто-то из двух академиков, профессоров, подрабатывающих в одном и том же вузе (МГУ), мог быть хотя бы в принципе дилетантом? Кого набирает отдел кадров на службу, куда смотрит ректор? Куда-куда! В дипломы, в ксивы, в списки печатных трудов. Формально академики вовсе не дилетанты, а профессионалы своего дела. Бытует мнение (см. хотя бы Зализняка об  А.Т. Фоменко), что дилетантом какой-то профессионал становится, если вдруг влезает в неизвестную ему сферу. Однако мы по року жизни непрерывно залезаем в неизвестные для нас сферы и вынуждены там не только созерцать нечто, но и судить, но и действовать. И незнание закона не освобождает нас от ответственности даже в сортире. И тем более это касается современной науки. Каждый, даже ничтожный её предмет абсолютно неисчерпаем. Всегда найдется такой угол зрения, который неизвестен самому профессиональному профессионалу (Обратите внимание на ШВАБРУ, которая появляется на лекции Зализняка из уст младенца – http://elementy.ru/lib/430714). И в этом смысле огульно обвинять кого-то в дилетантизме – это дурной тон, непрофессиональный подход к делу, к чтению, к дискуссии, это нравственный дилетантизм. Но, кажется, наши академики и не делают это огульно, и нравственно они чисты? Однако, почему же, действуя предметно, по существу разбирая полёты друг друга, они всё же буянят (хоть и довольно интеллигентно, без мата)?»

    Тут наш арбитр не осведомлен. Зализняк действительно прирабатывает в МГУ, я это делал только однажды в моей жизни, но уже много лет работаю в ГУУ. Но это – мелочь. А вот с тем, что обвинять кого-то в дилетантизме ни с того, ни с сего – позиция глубоко безнравственная, наш арбитр прав. Представьте себе, что вы идёте по улице тихо, никого не трогая, и вдруг прохожий поворачивается к вам и ни с того, ни с сего бьёт вам наотмашь по лицу. Возможно, настоящий христианин тут же подставил бы другую щёку, но в наши молодые годы нас учили другому: «При каждой неудаче давать умейте сдачи, иначе вам удачи не видать» (фильм «Первая перчатка», песенку пел артист Володин). Так что я лишь ответил на выпад, защищая свою честь и достоинство.

    «Главная причина – это всё же колоссальное раздробление науки, прежде всего не по предмету, знанию, а по методу, способу выведения и связи знания, т.е. в конечном счете – по сознанию. Каждый из нас не обладает и не может обладать всеохватным знанием и сознанием. Может только стремиться к этому. Про знание, кажется, никто не спорит. Ни один из нас, как говорится, не в состоянии объять необъятное. Хотя на самом деле только по владению каким-то знанием нам и дают разнообразные дипломы. Зато большинство из нас считают свое сознание не только уникальным, но и абсолютно верным. Потому-то и допускают равными себе только те сознания, что подобны им по содержанию-знанию и структуре. Нельзя не заметить, что наши академики в этом отношении проявляют себя совершенно одинаково. Зализняк чётко дистанцируется от ложного, с его точки зрения, бессознательно-любительского знания, отнюдь не подобного правильному сознательно-академическому знанию (т.е. вообще отказывает «любителям» в научном сознании). А Чудинов обижается из-за этого дистанцирования, полагая свое знание совершенно подобным и правильным, и в свою очередь – дистанцируясь от неподобного зализняковского сознания-сравнения двух знаний (т.е. отказывает «профессионалу» в адекватности научного сознания). Грубо говоря, дело сводится к следующему. Один говорит: я не уважаю тех, кто не уважает общепринятые знания. А другой отвечает: я не уважаю тех, кто не уважает необщепринятые знания. Как видим, по своему поведению академики тождественны: они академики, т.е. формально заслужили одинаковый социальный статус, и они одинаково отрицают сознание другого. Всё различие сводится только к социальной оценке того или другого (за одним оценка господствующая, за другим маргинальная)».

    Где-то это тоже верно, но до известной степени. Когда-то земля считалось плоской, и защитники этой точки зрения, по Рассказову, должны были бы называться сторонниками господствующей точки зрения, тогда как защитники концепции шарообразной земли – маргиналами. Со временем эти роли поменялись. Но в чём наш арбитр неправ, так это в том, что якобы данные точки зрения различаются по личному сознанию, то есть, субъективно. На самом деле, здесь представлены не две личности, но две позиции общественного сознания: отживающее и новое. И на первых порах отживающее сознание еще сильно. И всё, что в него не укладывается, награждается эпитетами «непрофессиональное» и «дилетантское». Не удостаиваясь даже рассмотрению по сути.

    Косвенные критерии оценки теорий

    «Как же узнать, кто из двух академиков обладает целостным сознанием в большей степени? Сравнимы ли вообще их научные сознания? Конечно. Сравнить можно по теориям, которые они поддерживают и развивают, – по основаниям и структуре их теорий. И что же мы видим? По главному основанию их теории совершенно тождественны. Они базируются на данных современных языков (об этом ниже) и на ископаемых фактах – на исторических источниках, найденных тем или иным археологическим способом.  Совершенно очевидно, что вчера таких источников было сравнительно мало, а завтра станет многократно больше, что позволит кардинально изменить представление о движении истории и развитии языков. В качестве новейшего примера лучше всего сослаться на свежее открытие Зализняка, обнаружившего в результате системного изучения языка тысячи новгородских грамот, что никакого единого древнерусского языка в качестве восточнославянского праязыка в ХI в. не было, а древненовгородский диалект уже тогда имел какие-то фундаментальные субстрирующие черты современного русского языка (см. хотя бы «Значение берестяных грамот для истории русского языка» – http://www.philology.ru/linguistics2/zaliznyak-03.htm). В силу непрерывного и ожидаемого появления новых источников это основание для теории является абсолютно ненадёжным. Отчего каждого теоретика, исходящего из такой опоры, сразу же можно считать дилетантом. К чести наших академиков, они это очень хорошо знают, и не скрывают своей зависимости от источников, временного характера своих знаний и т.д. Но при этом считают это совершенно естественным, т.к. – и тот, и другой – не знают другого серьезного основания для теории».

    Полагаю, что слово «субстрирующие» тут применено по ошибке вместо слова «субстратные». Но в остальном арбитр прав: прежде и языкознание в целом, и академик Зализняк полагали, что существовал единый древнерусский язык. Потом он сам открыл, что берестяные грамоты Новгорода демонстрируют всё-таки не «древнерусский язык», а всего лишь «новгородский диалект». Стало быть, должны существовать и другие диалекты. Теоретически это ясно, причём однозначно. Однако когда я ему продемонстрировал другой диалект древнерусского языка, а именно этрусский, «этрусецку мову», он впал в ступор и сразу обвинил меня в дилетантизме. На каком основании? Видимо, на том, что этрусский диалект не является новгородским. Но ведь это заведомо ясно. Однако к предъявлению такого диалекта мой оппонент морально готов не был, вот он и стал мне возражать (совершенно голословно), что того русского языка, который бытовал у этрусков, быть не могло. Но откуда он это знает, если он исследовал всего лишь ОДИН из МНОГИХ диалектов русского языка? Если я читал новгородские грамоты в довольно большом объёме, то Зализняк не прочитал НИ ОДНОГО этрусского текста самостоятельно. Следовательно, он в этом деле НЕ ПРОФЕССИОНАЛ. Иными словами, я-то хорошо знаю те источники, на которые опирался он, а он – совершенно не разбирается в тех источниках, на которые опирался я. Мы в этом не равны, как полагает арбитр. Ибо мои обвинения доказательны, а обвинения Зализняка – голословны.

    «И всё же в пользовании источниками их дилетантизм-академизм проявляется по-разному. Историко-археологические основания у Зализняка – это множественные системно осмысленные исторические факты, а у Чудинова – единичные системно осмысленные исторические факты. Различие не столько в числе фактов. Чудинов тоже ссылается на тысячи прочитанных надписей. Говоря о множественности (расшифровываю только на примере одного рода занятий Зализняка), я имею в виду и множество однотипных фактов (сравнимые тексты грамот), и множество разных мест находок (Новгорода или России), и множество открывателей и читателей этих фактов (находящих достоверные берестяные артефакты и читающих их более или менее одинаково), и множество интерпретаторов, делающих подобные выводы (так, в качестве соавторов упомянутого открытия Зализняка можно смело числить В.Л. Янина, да и многих других)».

    К сожалению, это положение уже верно не вполне. Тексты надписей на этрусских артефактах также однотипны, а уж мест находок этрусских предметов, вероятно, на порядок больше, чем мест находок берестяных грамот. Что же касается этрускологов в качестве читателей надписей, то за три века дешифровок их наберется не один десяток. И весьма много интерпретаторов. Полагаю, что Ю. Рассказов просто не в курсе работ моих итальянских и германских коллег. Что же касается «соавторов открытия Зализняка», то мне не совсем понятно, в чем заключается суть его «открытия». Самих грамот он не открывал, их впервые не открыл даже Арциховский, который получил за их открытие Сталинскую премию, поскольку первую грамоту ему принесла новгородская крестьянка, нашедшая бересту в отвале (то есть, археологи ее проглядели и выкинули). Но затем, осознав важность находок, он стал внимательнее относиться к кусочкам бересты. И первым начал читать грамоты именно Арциховский, а не Янин. Именно он давал и чтение, и перевод на современный язык, и необходимые грамматические пояснения и пометы. Так что Зализняк лишь несколько дополнил те сведения, основной массив которых принес науке Арциховский. А соавтором Арциховского был Борковский, а позже – Янин. И всё! Но не Зализняк. Разве что Арциховский говорил «Новгородские грамоты», а Зализняк – «Древненовгородский диалект». Но говорил отчасти голословно, ибо никакой другой древний диалект ему известен не был, а был известен только язык летописей и других нарративных текстов, но даже не переписки. Так что словосочетание «Древненовгородский диалект» – это пока что гипотеза, требующая проверки.

    В огороде бузина, а в Киеве – дядька. «На этом фоне понятна единичность фактов Чудинова. Он использует надписи с самых разных носителей и зон мира (даже космоса) (несравнимые испещрения камня, трещины глины, коррозийные линии и пятна, рельефы ландшафта и т.п.). Большинство – это случайные находки на предметах, на которые обратил внимание только он сам».

    Зализняк выступил против меня по поводу конкретной моей книги «Вернем этрусков Руси», а вовсе не по поводу чтения геоглифов, гелиоглифов, петроглифов и прочих надписей, выполненных руницей и кириллицей (эти надписи я стал читать в 2009 году, а Зализняк выступил против меня в 2008). А этрусские надписи были собраны задолго до меня итальянскими учёными и до Рассказова ни у кого не вызывали сомнения. Более того, они были представлены в виде рукописных прорисей, с которыми уже три века имеет дело этрускология. Так что тут арбитр оказался совершенно не в курсе дела, спутав божий дар с яичницей.

    От обвинений в подлоге до прямых оскорблений. «Большинство его (Чудинова) надписей – это не артефакты, не подлинники, а либо фотокопии с них, либо вовсе результат манипуляций с фотокопиями, создающих надпись игрой света и тени в фотошопе. Большинство его надписей не только не читаются другими специалистами подобно, но даже не воспринимаются как надписи. И уж тем более нет никаких оснований эти мнимые надписи самых разных мест и самых отдаленных эпох интерпретировать как надписи практически на современном русском языке. Все разнородные исторические факты у Чудинова существуют в единственном облике письма и надписи только в его сознании. Едва узнаешь только о таком пользовании «источниками», уже решишь, что Чудинов, конечно, полный идиот. А Зализняк ещё и сверхкорректен, записывая таких людей (деликатно не называя имени Чудинова) в «любители»».

    Вот уж не думал, что некий Юрий Рассказов начнет обвинять меня в подлоге. До сих пор эпиграфисты спокойно пользовались прорисями от руки, и это никого не удивляло. Но фотографии до появления цифровых фотоаппаратов давали намного худшее качество изображения, чем прориси. Я же перешел к цифровым фотографиям, то есть сделал тот шаг, который только предстоит проделать эпиграфике. Никакими манипуляциями я никогда не занимался – это бред моих противников, которые далеко отстали от современных методов и придумывают невесть что. Равно как и то, что якобы язык этих надписей современный. Да, он нам понятен, но он отличается и лексически, и орфографически, и графически, и грамматически от современного. Причем читают эти надписи уже около десятка человек, а не один я, так что сказать, что они существуют только в моём сознании – значит сознательно обманывать читателей. А вот за употребление термина «полный идиот» в мой адрес Юрий Рассказов должен был бы извиниться. Это уже не пошло, это настоящее хамство.

    «Но, позвольте, что это за хлестаковщина! Как может академик быть идиотом?! Он что, сначала стал академиком, а потом впал в старческий маразм? Можно думать, конечно, и так. Но это не объяснение, а простая единичная уловка всех критиков Чудинова. Разумнее вспомнить хотя бы о том, что Чудинов – далеко не первый академик, которого в нашей истории считают идиотом. До сих пор так же воспринимается из лингвистов Н.Я. Марр. А, беря специализацию шире, сколько было других. И Сахаров, и Лысенко, и Вавилов, и Бухарин, и т.д. вплоть до Шишкова («…прости, не знаю, как перевести») (Чаадаева, Радищева). Разумеется, в каждом случае свои предметы и причины впечатления, производимого ими на общественное сознание. Однако совершенно точно известно, что с течением времени общество кается и прямо ли, криво признаёт свою ошибку».

    Полагаю, что и в отношении других людей оскорбления Рассказова неуместны. Замечу, что Н.Я. Марр и до сих пор считается одним из лучших специалистов по кавказским языкам, а его стадиальная теория далеко не во всех отношениях ущербна. Что же касается покаяний общества, то это явное преувеличение. Каяться должны те, кто клеймил названных учёных, однако они уходят в мир иной до того, как общество признает хотя бы частичную правоту ранее заклейменных исследователей. А новое поколение за собой уже никакой вины за преследование пострадавших не чувствует, и потому не кается. Да и какую-либо свою ошибку признает в меньшинстве случаев.

    Разбор Рассказовым методик чтения

    «Я отнюдь не собираюсь превратить Чудинова в борца с политическим режимом и ни в коем случае с ним не солидаризируюсь. Я просто хочу понять феномен современной языковой ситуации, в которой могут быть такие невероятные разночтения. Начнём с простого. А разве правильные пользователи артефактами не совершают каких-то своих физических и проч. манипуляций с находками, чтобы раскрыть их для чтения: очищают от грязи, коррозии, от сажи, смотрят на них в ультрафиолете, рентгене и т.п. Что только ни делают, например, с берёстой грамот: обдают кипятком, паром, растягивают, сжимают, собирают, как пазлы, склеивают (см. статью В. И. Поветкина «Опыт восстановления Новгородских берестяных грамот»http://bibliotekar.ru/rusNovgorod/50.htm). А как можно читать любой древний текст, не сделав прорись и пословную разбивку (достаточно указать на «Слово о полку Игореве», которое и в реконструкции Зализняка до сих пор имеет немало мест двоякого и троякого чтения). Кстати, именно Зализняк в чтении «скрытых» текстов Новгородского кодекса, демонстрирует удивительно эфемерное искусство вычитывания вариантов на основе хаотического нагромождения рисок, следов писАла: «Изучение скрытых текстов кодекса велось: 1) по оригиналу; 2) по фотографиям; 3) по сканировкам фотонегативов, выведенным на монитор компьютера; 4) по сканировкам оригинала (после его консервации), выведенным на монитор компьютера» («Тетралогия «От язычества к Христу» из Новгородского кодекса XI века»). По большому счету, в техническом плане Чудинов для восприятия текста использует всё те же методы, что и все остальные восстановители. С той оговоркой, что он работает не с подлинником (чаще всего из-за его недоступности), а с копией, с уже обработанным реконструктом, проводя вторичную реконструкцию (как и Зализняк с кодексом). Это означает, что Чудинов в общем-то доверяет своим коллегам, из рук которых он берет копии. Но доверяет не до конца, пытаясь исправить базу источников (преодолевая неверное описание, случайные фальсификации и намеренные потери) по разработанной лично им методике. Именно поэтому он действует единично и единолично. А с точки зрения общего принципа обращения с источниками, он нисколько не отличается от других археологов. Его личная методика по внешним параметрам тождественна с методикой Зализняка при чтении скрытых текстов Новгородской псалтири. Оценить, правы и добросовестны ли Зализняк и Чудинов в своих реконструкциях, мы со стороны никак не можем (нужно сличить манипуляции с оригиналом, учинить проверочную экспертизу, вроде той, что описывает Зализняк). Залогом достоверности их работы может быть только их научная репутация, которая формально закреплена их одинаковым социальным статусом академиков. Что же получается: как ни дико выглядит список чудиновского пользования источниками, дело совсем не в его пользовании источниками. Оно стандартно для нынешней науки (повторюсь, кроме отсутствия личной обработки подлинников). Зализняку верят, а Чудинову нет, совсем не по формальным причинам, не по его фальсификации источников (хотя всё и похоже на фальсификацию) и не по единичности его методики вычитки (как ни кажется она произвольной, скользкой и малопривлекательной для следования по его пути). Сопротивление Чудинову при восприятии его историко-археологических оснований возникает по содержанию – по тому, какие письменные знаки и с каким значением он вычитывает, а потом системно доводит их до некоего письма».

    Рассказов прав в том, что и у Зализняка, и у меня присутствует научный подход к работе с артефактом; разница тут в том, что мне нарочно приписывают фальсификацию, чтобы не считаться с полученными мной результатами. Методика моей вычитки одна и та же для всех прочитанных текстов (а их – тысячи), что никак нельзя считать «единичной». По числу прочитанных надписей я перекрываю опыт Зализняка в большую сторону раза в три, так что по сравнению со мной «единичным» будет скорее его опыт, но, разумеется, только с позиций Рассказова. Зализняку верят, а мне – нет и не по формальным признакам, и даже не по содержанию, а просто по традиции: он не ломает принятую историографию, а я – ломаю. Что же касается того, какие письменные знаки и с каким значением я вычитываю, а потом системно довожу их до некоего письма, то Рассказов просто никогда не занимался анализом трудов начинающих эпиграфистов, у которых между подстрочником и окончательным текстом – дистанция огромного размера. Вот кто действительно системно доводит полную абракадабру до кондиции!

    Рассказов путает этрусское письмо с руницей. «Зализняк находит в своих реконструкциях знаки ранее известного кириллического письма, которые передают слова ранее известного диалекта, соответствующего по времени стратиграфии археологического слоя, а по другим признакам – ранее известной местности и ранее известному народу, который там проживал в ту эпоху и т.д. У него все взаимоувязано (письменные и словесные формы и содержания с формами и содержаниями исторической действительности). Системное осмысление исторических фактов Зализняком не только внутренне целостно, но и согласуется с системным знанием современной археологии, истории, лингвистики. Если даже что-то новое обнаруживается, то это не отменяет системного знания всей науки, но интерпретируется как добавление важных закономерностей в историю языка, проясняющих её конкретное своеобразие. Целостное сознание, системное осмысление исторических фактов тут налицо. Чудинов же находит в своих реконструкциях почти такие же, с виду часто кириллические знаки, но толкует их как знаки иного, слогового письма, знаки руницы, имеющие совершенно необычную систему значений, иной порядок записи и чтения. Само собой, что эти значения знаков, а также систематика этого славянского слогового письма никому не известна и определяется Чудиновым как его собственное открытие. Спрашивается: можно ли запретить учёным делать открытия в области письменности? Нет, конечно. Наоборот, слухи о существовании какого-то докириллического письма у славян муссируются с глубокой древности. Также не может противоречить науке и то, что это письмо могло быть слоговым: известно, что такой тип письма предшествует буквенно-звуковым системам. Значит, проблематичность открытия Чудинова совсем не в том, что оно вовсе инородно системе филологического знания. При этом официальная филологическая наука предпочитает никак не комментировать это открытие славянского слогового письма, по умолчанию считая такие достижения пока что безосновательными (не подтвержденными источниками и дешифровками) – т.е. ненаучными, любительскими, дилетантскими. По сути, сама тема находится вне научной сферы, за границами академического знания. Это значит, что кто бы ни занялся такой темой, он тут же станет дилетантом. Но как может быть иначе? Как можно открыть что-то новое, не начав что-то делать? В любом случае за проблематичностью существования славянского слогового письма вообще (см. на эту тему книгу Ю. Додонова «Истоки славянской письменности») полностью теряется проблематичность открытия Чудинова, состоящая в том, какой именно системой предстаёт у него славянское слоговое письмо. Своеобразие открытия Зализняка при изучении древненовгородского диалекта открывается как нечто новое на фоне общеизвестного. Своеобразие открытой Чудиновым системы письма не обсуждается вовсе на фоне недопустимости такого открытия (и на фоне тех невероятных смыслов, которые провозглашаются Чудиновым в качестве результата прочтения, об этом ниже). Но если не обсуждать реальную проблему Чудинова профессионально, то никогда не сделаешь следующего шага. Увы, ученые дилетантски обсуждают только удобные для критики фантомы, побочные результаты чужого поиска».

    Опять хочу заметить, что Зализняк говорил в своей лекции против меня вовсе не о рунице, а о моём чтении этрусских текстов, где речь идёт об известных буквенных графемах. О рунице Зализняк не говорил ничего. Поэтому мне удивительно, что Рассказов переводит разговор на другую тему. Однако он прав в том, что проблема существования русского слогового письма в современной академической филологической науке не обсуждается вовсе.

    «Так что у Чудинова мы тоже находим признаки целостного сознания, но пограничного, захватывающего не то, что знает филология, а то, что она не знает, и поэтому, конечно, дилетантского, с точки зрения понимания предмета. Зато традиционная филология тут же, на этом частном оселке проявляет себя еще более дилетантски, вообще в упор не видя предмета. Самое важное в слоговом письме, по Чудинову, то, 1) что знаки не имели единственного начертания (варианты знака употреблялись в разных фонетических позициях), а также одного условного значения, но только типовое, инвариантное (якобы слог обозначался знаком наиболее четко звучащего в слоге звука, чаще всего согласного, а гласный призвук мог быть разным в зависимости от фонетической позиции) и 2) что порядок записи был изобразительно-ребусным, лигатурным, а порядок чтения был медленным искусством вычитывания значений – произвольным поиском желательного читателю смысла. Что ж, вполне можно допустить именно такую систему письма, когда у людей ещё не было четкого различения отдельных звуков в потоке речи, когда еще не сложились правила единообразного слышания-начертания (орфографии) и правила удобного единообразного размещения знаков на носителе, а также не был выбран единообразный носитель для длинных сообщений и даже не было потребности в длинных сообщениях. Значит, дело не в том, что такой системы письма не могло быть в принципе. Проблема состоит только в полном уяснении условий для правильного чтения и дешифровки возможных надписей в такой системе письма. Такой проблемы почти не стоит перед Зализняком в его собственных работах, т.к. он в любых своих разысканиях имеет дело с современным типом письма, в котором фонетико-буквенные соответствия, включая вариативность, строго оговорены, являются общеизвестными и в целом за всю историю менялись только намеренно. Допущение других значений алфавита (других условий дешифровки) сразу же обессмысливает не только любой текст этого письма, но и исключает возможность написания-чтения. И если кто-то вдруг такие чтения делает всерьез (читая, например, Рим как мир наоборот), тот как раз и является дилетантом. Таким образом, сама знаковая система является аксиоматическим воплощением условий её генерации, что должно пониматься без всякого дополнительного обсуждения. Однако такая проблема перед традиционной филологией всё же стоит. (Она постоянно стоит и перед Зализняком, но она касается не письма, не просто прочитывания слов текста, а правильного прочитывания, соответствующего авторскому замыслу. Поскольку эта сфера достаточно тонкая, и никем не оспаривается возможность разночтений, нет смысла показывать примеры – они у меня есть в другом месте – того, что Зализняк в этом отношении совсем не бог, хотя и лучший из многих профессиональных любителей слова). Существует достаточно много текстов (не придуманных Чудиновым), которые традиционным способом не читаются. (Но если и сейчас есть тексты, которые непонятно, по какой системе читать, то в древние времена до узаконивания буквенного письма, все тексты были такими; ни араб, ни грек ещё не имели четких правил.) Если они действительно принадлежат другой системе письма, то традиционный эпиграфист, применяя к ним традиционные условия дешифровки, поступает вполне дилетантски. И чем же он в таком случае отличается от Чудинова? Наоборот, он поступает еще более любительски, не желая даже обсуждать, не то, что менять условия чтения и признавать ошибки».

    И тут речь идёт о рунице, против которой Зализняк не говорил ничего. Но если говорить о рунице, то да, действительно, эпиграфисты, занимающиеся кириллицей, подходят к ее чтению дилетантски, в этом Рассказов прав.

    Придумывание задач. «На самом деле всё это нормальная ситуация познания: внешне говоря, знание находится в границах известных и систематизированных фактов, незнание – за этими границами, а научное сознание непрерывно челночно охватывает обе сферы в стремлении их связать каким-то исчерпывающим системным способом. Конечно, кто-то из критиков Чудинова этого не знает. Но я не думаю, что эту ситуацию познания и структуру сознания не понимает кто-то из наших академиков (Чудинов напрасно настаивает, что Зализняк проявляет методологический дилетантизм). Выходит, проблема не в общей методологии. Совершенно очевидно по характеристикам слогового письма, что оно не может быть таким же информативно-точным, как современное или даже древнерусское письмо. Для того, чтобы всерьез читать тексты такого письма, необходимо решить две конкретных проблемы. Нужно точно установить традицию буквенно-фонетических соответствий любой той эпохи, к которой относится источник с надписью (для каждой эпохи нужно найти свой ключ-силлабарий), и нужно понять традицию искусства записи-чтения в эту же эпоху на каждом носителе отдельно. Чудинов утверждает, что реконструировал это письмо на основе анализа «стандартных текстов на монетах и берестяных грамотах» ХI-ХIV вв. н.э. Если это и так, то открытые им значения знаков могут соответствовать только той эпохе. Вполне логично было бы думать, что его силлабарий может быть ключом только для очень небольшого пространственного и временного узуса. Тем более, что в это время на Руси, по словам самого академика, повсеместно распространялось кириллическое письмо, вытесняя руницу. Тем не менее, Чудинов делает разгаданный им силлабарий единственным ключом дешифровок для всех эпох и мест, а свое искусство разгадывания – единственным способом прочтения. Стоит при этом обратить внимание, что на первых порах у него не было такого вселенского охвата. Он предпочитал читать надписи только указанной эпохи, лишь постепенно залезая все дальше и дальше в древность и во весь космос. Что ж удивляться, что он доходит по дальним тропинкам далеких планет до маниакально-шизофренических заявлений».

    Здесь уже проявляется дилетантизм самого Рассказова, который также не занимался методологией науки, хотя берется говорить с ее общих позиций. Любой тип письма действует на достаточно большом промежутке времени, исчисляемом тысячелетием, а не тремя веками. Так, почти три века назад Петр Великий произвел реформу графики русского письма, и хотя шрифт несколько изменился, он всё равно сохранил топологию каждой буквы кириллицы, и люди, научившиеся читать русский гражданский шрифт, спокойно читают церковные книги, начертанные кириллицей. Никому в голову не приходит полагать, будто бы тысячу лет назад мы писали иначе, и что каждый дукт кириллицы есть особый алфавит, которые следует дешифровывать снова и снова. А то, что я осторожно продвигался от одной эпохи к другой, как раз и говорит в пользу того, что мною возможность применения рун Рода к другому временному диапазону тщательно отслеживалась. И придуманная Рассказовым проблема, во-первых, решалась (но решалась автоматически, поскольку на самом деле такой проблемы нет), а во-вторых, никогда и не стояла ни в случае кириллицы, ни в случае руницы. Так что эта задача высосана им из пальца просто в силу незнакомства с законами развития графической системы языка.

    Но опять-таки, здесь Рассказов перескакивает с темы руницы (слогового письма или рун Макоши), которую он обсуждал до этого, на тему протокириллицы (буквенного письма или рун Рода), которой писали гораздо шире, чем руницей. И опять напомню, что Зализняк критиковал меня, прежде всего, за чтение этрусского буквенного письма. Ну, а утверждение Рассказова о том, что я делаю маниакально-шизофренические заявления, выдает не просто грубияна, но человека, который не умеет вести научную полемику. Насколько я понял, поискав данную фамилию в интернете, Рассказов до этого писал стихи. Очевидно, полемизировать ему не доводилось, потому он пока еще не научился.

    Рассказов как философ языка

    «Это ясно видимое непонимание конкретно-исторической ситуативной (просто человеческой!) значимости любого письма и способов его чтения выглядит самым откровенным дилетантизмом Чудинова. Однако было бы наивно думать, что это только его личное недомыслие. Любой лингвист, кто всерьёз занялся бы чтением по принципам слогового письма, повторил бы путь Чудинова. Все современные лингвисты работают в заданном пространстве устойчивых семиотических систем – таких, где знак и значение устойчиво, условно, конвенционально связаны друг с другом. Все исходят из аксиомы, что любой знак – это произвольно изобретенное начертание с произвольно назначенным значением. Хотя серьезная наука (Потебня, Лосев, Бахтин) давным-давно показала, что существуют не только знаковые формы сохранения смысла, но и другие – ценность, имя, миф и т.д., которые, конечно, можно воспринимать структурно в качестве знака и при этом уже не видеть иной, незнаковой реальности. Как раз поэтому современная филология, да и вообще наука, будучи по структуре знако-определяющим сознанием (детали см. в моих «Основах философии языка, изложенных в примечаниях» – http://www.proza.ru/2009/09/17/465), во всех сферах словесности и действительности видит только знаковые системы. В том числе – воспринимает только такие системы письменности, которые являются знаковыми системами (или воспринимает любую письменность лишь настолько, насколько она является знаковой). Тут и заключается главная причина, почему лингвистика считает невозможным существование письменности до появления развитого семиотического сознания. Все знают только современный тип письма (и языка), во всех исторических явлениях видят только современную структуру. Зализняк нисколько не лукавил, когда указывал на невозможность араба или грека, которые не знают, как читать свои и чужие тексты: он всерьез и, увы, дилетантски не допускает другой ситуации осмысления начертания. Как видим, проблема и у Чудинова, и у Зализняка – в приложении общей методологии к конкретике, в недопущении неизвестной структуры письменности как для известных, так и неизвестных фактов. Вот это и есть второе, тождественное основание их теорий».

    Как видим, по Рассказову, существует «серьёзная наука» (Потебня, Лосев, Бахтин и, разумеется, сам Рассказов, хотя он в своей философии дальше примечаний не пошел), и «наука несерьёзная» (семиотика, современная филология, Зализняк и Чудинов). Понятно, что до сих пор никому не известный философ языка Юрий Рассказов находится выше всей современной филологии, и, естественно, выше и Зализняка, и Чудинова, поскольку допускает неизвестную структуру письменности как для известных, так и для неизвестных фактов. Остаётся только снять перед ним шляпу, хотя ни нового диалекта русского языка, ни нового типа русской письменности он не обнаружил. Ему не до того – он, в отличие от нас, смертных, создает «серьёзную науку».

    Путаница как следствие непонимания. «Чудинов до сих пор полностью разделяет господствующую семиотическую точку зрения на природу смысла и сознания. В начале он был вполне традиционен, распространяя условия восприятия буквенно-фонетического письма на слоговое. Т.е. полагал, что слоговые знаки имеют ясно определенное, ограниченное условное значение и поэтому старался читать только те надписи, которые относились к эпохе его силлабария.  Почему же он все-таки от чтения только русских надписей быстро перешел к чтению надписей всего обозримого космоса?
    На первый взгляд кажется, что это от неразумия, дилетантизма, болезни. Он ведь изобрел такую знаковую систему, в которой связи начертания и значения не только вариативны, но еще и произвольно вариативны. Это-де и позволяет ему насильственно препарировать любую надпись, находя в ней только желательные себе значения.
    Однако любое слоговое письмо нельзя прочитать, если не препарировать его, не добавить отсебятины. Так, например, при чтении неадаптированных текстов на современном иврите каждый читатель мысленно восполняет пробелы гласных. Тот, кто не знает местной традиции, не знает, что и как вставлять между написанных знаков, тот, конечно, прочитает текст неправильно
    ».

    Весь пассаж Рассказова основан на недоразумении. Руницы в космосе я на сегодня не обнаружил. Речь идёт всё о той же кириллице, на которой написаны Новгородские грамоты, и которой пишем мы, грешные. Иными словами, речь идёт о письме буквенном, которое Рассказов почему-то считает слоговым, так что он их категорически не различает. Уж как назвать такое состояние поэта-философа, я ума не приложу. Это уже и отсебятиной считать нельзя, это – элементарное непонимание самых простых вещей. Человек берется судить о том, чего он просто никак не понимает.

    «Привычное для нас письмо таких лакун практически не имеет. Оно сразу, в момент изобретения задает границы своей условности путём образовательного внушения каждому писателю-читателю обязательную значимость букв (алфавит) и общепринятый способ записи и чтения (текст). Слоговое письмо, построенное на принципах Чудинова, гораздо сложнее иврита. Оно не может иметь на практике алфавита-азбуки и даже силлабария как абстрактного набора идеальных слогов для сложения слов, который передается в процессе обучения. В реальной жизни оно может оперировать только конкретными начертаниями на конкретных предметах, которые дешифруются (разгадываются как ребусы) только по традиции и только в конкретном предметном контексте. Например, если вор-гастролер, украв подписанное лигатурой кольцо, легко может убедить всех у себя дома, что на кольце написано его имя, то это ему никак не удастся сделать в местности кражи, поскольку там все знают традиции местных обозначений. И чем древнее надписи, тем меньше в них единства и тем более частны традиции и обстоятельства дешифровки».

    Правильная в общем мысль о некоторой вариативности смысла руницы доводится в данном пассаже Рассказовым до абсурда.

    Попытки реабилитации Чудинова. «Насколько правильно Чудинов, как и другой дешифровщик, препарирует надпись такого письма, опять же можно судить только конкретно и профессионально (лично я не берусь судить, не имея нужного эпиграфического опыта и знаний). Однако совершенно ясно, что для восприятия слогового письма манипуляции, подобные чудиновским, нужно делать обязательно. Так что любительство Чудинова в этом отношении никем еще не доказано. И опять не видно вины и прямой ошибки Чудинова в том, что и в глубокой древности он находит всё те же знаки, что и во времена Киевской Руси. Если ошибка и есть, то она чаще всего не заключается в его подтасовке, неверной прориси надписей. Как в общем виде я уже замечал общее заблуждение лингвистики, ошибка может быть в интерпретации начертаний, в неверном, если говорить традиционно, расширении значений знака. Объективно находя в любой другой эпохе одни и те же знаки, Чудинов не может объяснить это иначе, чем предположив, что они имели те же значения и функцию, которые ему уже известны и с помощью которых все надписи успешно читаются. Что из этого следует? Либо Чудинов – идиот, раз находит факты славянского (русского) языка там, где их, по общепринятой теории, быть не могло из-за отсутствия языка прочтения. Либо всё же что-то не так с нашей общей теорией языка и его происхождения (а попутно что-то не то с историологией и историографией). А ведь именно эта теория языка, получаемая, прежде всего, в результате системного осмысления данных современного языка (языков), и является более общим основанием их личных теорий в области письма. Каковы же основные идеи господствующей теории в интересующем нас контексте? Все языки развиваются из простого праязыка через более сложные праязыки семей путём ошибок и разночтений. Эти ошибки накапливаются при территориальном обособлении ветвей каждого праязыка, осложненном хаотическим пересечением ветвей. Накапливающиеся изменения очень медленны, имеют системный характер, который точно устанавливается – вплоть до математических формул, касающихся и продолжительности процессов, – как законы фонетических и пр. передвижек при анализе исторических изменений в письменных памятниках. Древние эпохи, где памятники отсутствуют, реконструируются по аналогии с современной, путем сравнительного обобщения-усреднения данных похожих языков. Ни один язык не может без изменений дойти из древности, сохраняясь рядом с более поздними языками».

    Здесь Рассказов пытается меня защитить, хотя и довольно неуклюже. Что же касается изменения языков, то оно действительно имеет место, но у разных языков с разной скоростью. Чем самобытнее язык, чем крепче его словообразовательная база и шире лексический слой, тем медленнее происходит это изменение. И наоборот, языку-пиджину терять нечего, и он даже за пару сотен лет может измениться до неузнаваемости. Однако все современные лингвистические теории исходят из очень небольшой древности человечества и из только одного процесса – дробления единого праязыка. А о том, что история намного древнее, и потому язык мог иметь не одну, а несколько точек подъёмов и спусков, они умалчивают, не допуская такой мысли даже чисто теоретически.

    Фундаментальная проблема по Рассказову. «Вот мы и дошли до фундаментальной проблемы, к которой всё сводится и без решения которой не понять, кто же прав в споре академиков. К сожалению, наши академики на эту тему как раз и не спорят вовсе. Как самые наивные дилетанты они даже не понимают, что их проблема в общей для них неверной теории языка, усвоенной извне без теоретической проверки, которая позволяет мыслить противоположные, исключающие друг друга факты. Зализняк (и стоящая за ним традиционная наука) настолько уверены в своих фактах, что даже не считают возможным вступать тут в полемику. С идиотами о чём же можно говорить! Чудинов, вышедший из традиционной науки, настолько уверен в научности своих фактов (в соответствии их научной норме), что даже не понимает, как можно не понимать этой простой научности. Только идиот может этого не понимать!»

    Насколько я понимаю, ни Зализняк меня, ни я Зализняка никогда не считали не только идиотами (такого слова в научном лексиконе нет!), но даже просто людьми ограниченными. Речь шла только о том, что каждый из нас в силу узкого профессионализма может быть некомпетентным в «чужой» области знания. И каждый пытался привести соответствующие примеры. В этом и состояла суть нашей полемики. А насчет неверности теории языка – это тезис Рассказова, который он выдвигает, но ничем не подкрепляет. Пока что теория языка справлялась и объясняла многие неясные факты. И в чем она неверна, Рассказов нам не сообщает. Похоже, наш спор с Зализняком ему понадобился только для пропаганды собственных представлений о языке.

    «Но только по поводу общей теории и надо спорить, потому что она наиболее сложный и самый призрачный факт в сравнении с любыми надписями и историческими фактами. Тем более, что уже были теории, совершенно по-другому объясняющие те же самые факты. Я имею в виду прежде всего Марра. По его представлению (из которого я извлеку только положительное, опустив завиральные объяснения, почему это именно так), никакого праязыка в древности, как и промежуточных праязыков семей, не было и быть не могло. В начале исторического развития языков диффузные (неопределенные, неразличённые) праязычные состояния языковых способностей, произношения, звуков, высказываний, которые могут быть типологически сведены к очень малому числу элементов. Развитие языков состоит в скрещении разноместных и по-разному в каждый момент понимаемых диффузных способностей, элементов, представлений (не только речевых, но и рукодеятельных, письменных, которые возникли РАНЬШЕ речевых). Такое скрещение влечет за собой постепенное накопление числа элементов путем непрерывного разноместного осознания все новых и новых сторон речи и сознания, дифференциации навыков в соответствии с типовыми природными способностями носителей и принятыми по традиции типами письма. На определенной стадии скрещения становятся все более сознательными, что влечёт за собой намеренную генерализацию языков, к сведению диалектов в новый общий язык, который форматирует диалекты в единый язык. Изучение и реконструкция прежних праязычных состояний осуществляется путем сравнительного рассмотрения в словесных значениях разных языков закономерной эволюции предметов, хозяйства, общества. И только когда наблюдаются точные смысловые переклички в разных языках, к их разным языковым формам прикладывается единая типологическая схема, с тем чтобы выявить конкретные закономерности мутаций форм в каждую эпоху. Это позволяет видеть, какие типы хозяйства прошли все люди, подстраивая под них свои языки, и насколько сильно каждый язык меняется на фоне теоретически установленного древнего праязычного состояния».

    Странно слышать от «философа», которым представляется Рассказов, утверждение о том, что теория есть факт. Уже одного этого утверждения достаточно для того, чтобы считать этого арбитра некомпетентным в таком разделе философии, как методология науки. Теория представляет собой рациональное обобщение фактов, причем на основе одних и тех же фактов могут быть созданы совершенно различные теории. Уже из этого следует, что теория никоим образом не может быть признана фактом. Что же касается марризма, то уже в советское время отечественное языкознание от него отошло.

    «Философ» плавает в философии науки. «Тут, конечно, нет места, чтобы в деталях сравнить обе теории. Однако такое сравнение и анализ обязательно должен делать для себя каждый ученый. К сожалению, в филологии в силу превратностей нашей социально-политической судьбы господствует поддельная, утрированная идеология сравнительного языкознания.  У Марра знают всё то, что я опустил, и практически не понимают, что я изложил (к сожалению, я получал советское образование, и до сих пор не знаю Марра – увы, не только его – так, как мне самому надо, хотя 20 лет назад был уверен, что знаю, походя низвергая его злополучный марксизм в своей «Цене плана»; каюсь в своём тогдашнем пристрастии к ярому академизму). А у того же Мейе понимают и принимают всё, не зная его заведомого признания условности реконструкций сравнительного языкознания: «Путем сравнения невозможно восстановить исчезнувший язык»). В любом случае, не вдаваясь в детали, для непредвзятой оценки гипотез необходимо исходить из того, что все гипотезы имеют равное право на существование. Правильна только та, которая лучше всего согласуется с фактами».

    Опять-таки, можно только поразиться наивности «философа». Он исходит из здравого смысла. А как же быть с концепциями верификации или фальсификации в философии науки? Или он не в курсе мнений Рассела, Витгенштейна и Поппера? Он изобретает собственные критерии правильности научной теории (именно одной теории, а не научной программы по Лакаташу и не научной парадигмы по Куну) – но в таком случае пусть он обкатает свою концепцию философии науки в журналах соответствующего профиля. Полагаю, что коллеги разделают его «под орех». И где гарантия того, что лет через 20 за эту концепцию «здравого смысла» ему не придётся краснеть, как теперь – за плохое понимание Мара? Ведь уже авторы концепции верификации показали, что в любой гипотезе имеются неверифицируемые следствия, так что на деле «согласование с фактами» есть весьма сложная научная проблема. Имеется явное согласование, неявное согласование, возможности согласования и т.д., так что сравнивать две гипотезы с фактами – вещь очень трудная. Я уже не говорю о том, что для этого необходим высочайший уровень научной компетенции.

    «Значит нужно пристальнее посмотреть на факты, которые входят в предмет интересов академиков. И многие вещи, если на них взглянуть  в свете положений Марра, станут выглядеть совершенно по-другому. Чтобы стало заметнее тождество и различие структуры их академических сознаний, можно обобщить систему разрабатываемых ими знаний. Предмет занятий Зализняка – современный русский язык, представленный в его русских письменных памятниках разных времён (от первого известного в истории до последнего). Предмет Чудинова – современный русский язык, представленный в письменных памятниках разных систем письма (разновременных и разноместных, и в каждом времени и месте – от общепринятых систем письма до клинически-индивидуальных, мифологических)».

    «Клинически-индивидуальных» систем письма не существует, хотя, разумеется, в психиатрической клинике каждый больной может изобрести свою письменность. Не существует и «мифологических» систем письма, хотя рано или поздно каждый вид письменности обрастает своей мифологией. А вот словосочетание «современный русский язык разных времен», это что-то вроде выражения «сапоги всмятку». До этого смог додуматься только Рассказов. Уже это показывает уровень его компетенции.

    Попытка представить эволюцию лингвистов

    «Итак, оба они занимаются только современным русским языком. Зализняк совершенно очевидно начинал с этого («Русское именное словоизменение», «Грамматический словарь русского языка»), постепенно расширяя интерес на историю языка (обнаружив самую древнюю русскую, не славянскую форму современного языка в древненовгородском диалекте) и на его памятники, вплоть до литературных (исследование подлинности «Слова о полку Игореве»). Попутно, по мере охвата конкретных материалов русского языка, Зализняк создает частные теории той или иной стороны языка (теория акцентуации, энклитик). В конце концов, в его интересах ясно обозначился переход к общим проблемам индоевропеистики и лингвистики – к популяризации и систематизации господствующих современных идей. Чудинов фокусировал свою специализацию с гораздо большего охвата наук. Сначала он учился на физика, потом параллельно стал обучаться и филологии. Но физиком проработал недолго, переквалифицировавшись (через аспирантуру и защиту) в философы. И, лишь став профессиональным философом-преподавателем, взялся (с середины 70-х гг.) за фило-любительское изучение слова-логики – русского корнесловия. Только в 90-е гг. две линии его занятий (философия-методология и филология, любомудрие и словолюбие) сошлись, и он занялся чтением древних надписей, дойдя до своей системы только в начале нынешнего тысячелетия. Очевидно, что все его занятия русским языком имеют вполне прикладной характер. Это явно экспериментальная физическая наука, идущая методом проб и ошибок. Как любой экспериментатор, Чудинов начал с самого простого и доступного (с классических народных этимологий), повторяя все научные и донаучные предрассудки. Но по мере исследования предмета, по мере экспериментирования и накапливания опыта, постепенно дошел до своей полуэмпирической популярно-популистской теории, сводящей в одно целое главный предрассудок науки (идею исходного праязыка) и главный предрассудок любого народного этимолога (родной язык – вечный). Так и получилось в его теории, что всё более русский язык обнаруживается как всё более древний праязык всего человечества. При этом, разумеется, промежуточные праязыки последовательно, по мере глобализации эпиграфического опыта, аннулируются как выдумки лингвистов. Насколько я знаю, первые заявления такого рода были в книге «Руница и тайны археологии Руси» в 2003 г., где Чудинов подверг сомнению, «что славяне V-VI вв. н.э. говорили на одном языке (то есть у них было общеславянское единство), а позже, веке в X-XII, такое же единство было у восточных славян, которые тоже говорили на едином восточнославянском языке».

    Таким образом, Рассказов представил свою версию эволюции взглядов Зализняка и моих, начав с совершенно неверной посылки, будто бы мы оба занимаемся современным русским языком. На самом деле, мы занимаемся реконструкцией более ранних фаз существования русского языка, опираясь на разные источники. Зализняк опирался на Новгородские грамоты, выделив древненовгородский диалект. Я показал, расшифровав одну надпись Х века на сербской церкви, что был сербский диалект русского языка, а дешифровав этрусские надписи, выявил этрусский диалект, показав далее, что он отличается от скифского диалекта русского языка. Возможно, что существовал также венетский и ретский (ретийский), а также фракийский диалекты того же русского языка, однако пока у меня слишком мало данных, чтобы говорить об этом уверенно. Однако все эти диалекты принадлежат примерно к одной эпохе, антично-раннесредневековой.

    Разумеется, существовали и более ранние диалекты русского языка, однако массив надписей на камнях палеолитического времени слишком мал, чтобы уверенно говорить о различении диалектов, ибо и сам язык того времени пока выявлен слишком слабо.

    Зализняк возражал как раз против наиболее исследованного мною этрусского диалекта, соединенного с нормативным русским языком того времени, полагая, в первую очередь, что тот русский язык, который был выявлен мною на этрусских надписях, существовать не может, как если бы имел право на существование только русский язык Новгорода, но не Смоленска и Полоцка, занесенный на Крит и в Тоскану. При этом никаких научных аргументов, почему такой диалект не мог бы существовать, он не дал, просто обвинив меня в дилетантизме. Но в этом как раз и состоял его собственный дилетантизм, ибо смоленско-полоцким диалектом он не занимался.

    Что касается Рассказова, то он атрибутирует (не будучи специалистом по философии науки) мою теорию как «полуэмпирическую популярно-популистскую», опять-таки попадая пальцем в небо, ибо такого класса теорий не существует. Полуэмпирической являются такие теории, которые основаны частично на фактах, частично на домыслах. Я же ничего заранее не предполагал, а лишь констатировал некоторые диалектные черты, например, ЖЕНДЧА вместо ЖЕНЩИНА или ШЕДЧЛЕ вместо ШЕДШИЙ, или АЛ вместо БЫЛ, или Е вместо ЕСТЬ, или АЧИЛ вместо ПОЧИЛ в этрусском. А также МАЛКО вместо МАЛО, ПЕТКА вместо ПЯТНИЦА, СВЕ вместо ВСЕ, У ХРАМЕ вместо В ХРАМЕ в сербском диалекте. Разумеется, это – далеко не полный список диалектных черт, однако вся их совокупность всё-таки не делает русский язык этих надписей качественно другим, ибо затрагивает по большей части фонетику и орфографию, но не грамматику. Поэтому я и пришел к выводу, что мы имеем дело с диалектными чертами единого русского языка, но, однако, не с диалектами современного русского языка. Таким образом, мои выводы основаны на полностью эмпирической базе, и их нельзя считать полуэмпирическими.

    Затем Рассказов путает суть теории с методом ее изложения. Теория может быть научной и ненаучной (причём критерии ненаучности настолько размыты, что их можно обнаружить практически у любой собственно научной теории). А излагать ее можно строго (с научной терминологией, формулами, графиками и прочими атрибутами научного языка), а можно нестрого, но доходчиво (популярно). Научная теория не становится ненаучной от популярных методов ее изложения, зато она овладевает гораздо более широким контингентом читателей и почитателей. Что же касается популизма, то это термин вообще не философии науки, а политики. Наука отталкивается от природы вещей, а не от того, что хотят слышать политики. Считать, например, что открытие цепной реакции деления атомного ядра, приведшее к появлению атомной бомбы и вооружившее политиков нескольких стран оружием колоссальной разрушительной силы, было популизмом физиков-ядерщиков, нет никаких оснований, хотя это открытие было использовано в интересах очень небольшой группы людей, обличенных властью. Точно так же исследование расовых особенностей людей разных стран нельзя считать заигрыванием, например, с европейцами, если выводы этой науки показывают физиологические преимущества европейцев. И до сих пор никто не считает, что открытие археологами новых статуй древней Греции или Рима есть проявление западного популизма, поскольку такого рода артефакты укрепляют взгляды на античность, как на колыбель западной цивилизации. А вот открытие древнейшей русской письменности на камнях почему-то рассматривается как популизм в пользу русских, а не как строго научный факт, не имеющий никакого отношения к возвеличиванию или принижению русских. Еще раз повторяю, если бы на камнях вычитывались немецкие или финикийские слова, ни один мой критик не имел бы ни малейших оснований обвинять меня в популизме. Так что это обвинение Рассказова – просто надуманное.

    Наконец, насчет якобы аннулирования мною промежуточных праязыков. Я этого никогда не делал. Я лишь показывал, что тот язык, который сравнительное языкознание называет восточноевропейским, общеславянским, индоевропейским и, наконец, ностратическим, на самом деле является одним и тем же допотопным языком, а именно – русским. Но, конечно же, на другой стадии его развития. Так вместо слова БЕРИ в нем звучало БЕРОЙ, вместо ИМЕЯ – ИМУЧИ, вместо ПРОКОЛКА – ЖАЛЕВО, вместо БРАСЛЕТ – РУЧИЦА, вместо ПЛОМБА – ВЖАТЕЦ и ВЫЖАТЕЦ, вместо ОБЛАСТЬ или КРАЙ – РУСЬ и т.д. В этом смысле я не аннулировал, а лишь переименовал то, что было достигнуто сравнительным языкознанием.

    Новое старое знание. «Если сопоставлять это с традиционными школьными представлениями об истории русского языка (протославянский язык – 2-1 тыс. до н.э., праславянский I-VII вв. н.э., древнерусский, он же восточнославянский, – Х-ХII-ХIV вв. н.э., русский – с ХIV в. – см., например, в интернете сводку «Центра развития русского языка»: http://www.ruscenter.ru/33.html), то заявления Чудинова, конечно, выглядят революционными. Однако если соотнести это с новыми данными серьёзной исторической лингвистики (О.Н. Трубачёв уже лет двадцать назад), то мы увидим, что Чудинов только в более категоричной форме озвучивает то, что эта наука поняла своими способами».

    Как говорится, спасибо на добром слове. Хотя опять звучит противопоставление «учения Чудинова» «серьёзной науке», как если бы я занимался наукой несерьёзной. И весьма комично звучит словосочетание «новые данные» применительно к сочинениям О.Н. Трубачева 20-летней давности. Во всяком случае, сам Олег Николаевич несколько раз мне лично говорил о том, что мои данные «слишком новы». Почему он и возражал против моего присутствия на 13-м съезде славистов в Любляне в 2003 году. Но он никогда – ни при наших с ним встречах на втором этаже Института языкознания в его кабинете, ни ранее – на 12-м съезде славистов в Кракове, где мы с ним беседовали чуть ли не каждый день, не считал мои взгляды «несерьёзными». Об этом можно узнать, например, у его супруги Галины Александровны Богатовой, с которой у нас за последние лет 15 установились весьма дружеские отношения.

    «На счастье, речь идёт об уже упомянутом открытии Зализняка: «Расширение знаний о древненовгородском диалекте привело к падению традиционного представления о монолитном единстве правосточнославянского языка» («Значение берестяных грамот для истории русского языка» – http://www.philology.ru/linguistics2/zaliznyak-03.htm). Я намеренно подобрал такую цитату, которая бы парадоксально содержала в себе множество нетрадиционных смыслов. Новгородский диалект всегда считался диалектом древнерусского языка (см., например, В.В. Виноградова: «…(новгородский, псковский и полоцко-смоленско-витебский)… Эта группа говоров северо-западного угла древней России явно обособлялась от остальных восточнославянских говоров» ¬–http://www.philology.ru/linguistics2/vinogradov-78a.htm). А Зализняк относит его скорее к позднему праславянскому, чем к восточнославянскому («Мы  вправе  говорить  еще  и  в  XI в.  о  позднем праславянском языке и его диалектах. Соответственно,  древненовгородский диалект этого раннего периода предстает просто как диалект позднего праславянского языка, входящий в группу  восточнославянских  диалектов» – «Древненовгородский диалект», http://gramoty.ru/dnd/full/005Vvedenie.pdf). Но этот же диалект позже – «один из двух главных компонентов будущего великорусского языка»: «современный литературный русский язык предстает как продукт сближения и объединения двух древних диалектных систем – центрально-восточной (ростово-суздальской и рязанской) и северо-западной (новгородско-псковской)» («Значение…грамот»). Нетрудно заметить, что живой древнерусский язык, детально изученный только недавно и только в его (Зализняк сознательно предлагает такую двойственность пра-древнерусского = поздне-праславянскому) древненовгородском диалекте (в отличие от книжно-словесного древнерусского, представленного в многообразной письменности и называемого Зализняком стандартным, или наддиалектным) тут как-то испаряется. Нет никаких строгих данных в пользу того, что центрально-восточный диалект был гораздо больше подобен южно-славянским (Зализняк признает гипотетичность этого своего предпочтения: «Из общих соображений можно предполагать,  что  она  была ... ориентирована  на столичный, т. е. киевский, говор» – «Древненовгородский диалект»), нежели древненовгородскому диалекту. Наоборот, с точки зрения теории (марровской хотя бы, которая подтверждена Зализняком на частном примере исчезновения восточнославянского праязыка) и реально наблюдаемой современной типологии восточнославянских языков, а также географии Русской равнины нужно предположить не два, а именно три диалектных узуса  (северо-западный, центрально-восточный и юго-западный), в контаминации которых на основе центрального диалекта (русского субстрата) и сформировался современный русский язык сначала как книжный древнерусский, а потом как живой (?) старорусский. Зализняк: «Примерно до конца XIII в. наддиалектная форма древнерусского языка в основном едина для всей древней Руси. С XIV в. на будущей великорусской территории функцию основных представителей данной системы начинают выполнять владимиро-суздальские и московские документы. Соответственно, с точки зрения Новгорода наддиалектная форма древнерусского языка начинает отождествляться в эту эпоху с его московской формой» («Древненовгородский диалект»). Только тогда, когда будут найдены и проанализированы многочисленные памятники ещё двух предполагаемых диалектов (древнекиевского и «древневолодимирского»), только тогда можно будет либо подтвердить гипотезу Зализняка, либо её откорректировать по указанной мною схеме (либо вообще найти что-то третье). Итак, существующие на сегодня данные всё же позволяют думать, что русский язык в какой-то своей форме уже существовал в ХI в. наряду с другими живыми диалектами «пра-восточнославянского = поздне-праславянского» и наряду же с «наддиалектным» официально-книжным древнерусским языком».

    Итак, мои исследования также показали существование иных диалектных форм древнерусского языка, и тем самым и Зализняк, и я, каждый со своей стороны, обнаружили ошибку во мнении наших предшественников, которые считали древнерусский язык монолитом. Однако при этом не только у Юрия Рассказова, но и у любого думающего человека невольно возникает вопрос: а действительно ли письменный язык отражал наддиалектную норму, а не являлся просто зафиксированным в памятниках киевским диалектом? Но если вдруг окажется так, то претензии Зализняка на то, что он знает древнерусский язык в полном объёме, окажутся еще менее аргументированными. А если не знать этот язык в его полном объёме, то как тогда можно говорить, что мои чтения этрусских текстах неверны именно потому, что не соответствуют древнерусскому языку? Так что Зализняк в этом пункте противоречит сам себе.

    Обсуждение

    Я не то, что процитировал, а просто привел (с небольшой купюрой, где Ю. Рассказов отвлекся на постороннюю тему) текст этого «философа языка» и свои комментарии к ним, чтобы читатель убедился, что я не выхватывал отдельных фраз из контекста, а давал их дословно. Я обрываю это изложение примерно на половине его статьи, дабы не создавать излишне многословную рецензию и полемику.

    Итак, какое у меня складывается впечатление? Как ни странно, положительное, ибо впервые данный исследователь пытается хотя бы как-то проанализировать в рамках одной (а именно – своей) концепции наши позиции, то есть, и меня, и Зализняка. Иными словами, этот человек меня услышал, и постарался показать, что во многих отношения наши взгляды с Зализняком – общие. В этом нет ничего удивительного, поскольку мы с ним работаем в одной области культуры, а именно – в науке, и работаем одними методами, научными. До этого наука хранила гордое молчание, академик Зализняк, естественно, отреагировал на мои иследования отрицательно, что вполне закономерно (такова реакция традиционного знания на любые новации и в любой области). Но уже Зализняк пробил «заговор молчания» науки. Термин «заговор молчания» («завера порицања») применил сербский эпиграфист Радивое Пешич, обнаруживший смесь рун Макоши и рун Рода в письменности неолитической культуры Винча и назвавший ее «Винчанским письмом». Во времена Радивое Пешича никто из сербов так и не признал за ним заслуги открытия винчанского письма. Зато эту письменность под названием «палеобалканское письмо» приняла вначале его докторантка из США Мария Гимбутас, а затем и весь Запад. И теперь научное сообщество с этим смирилось.

    Академик Зализняк, по мнению моих оппонентов «чудинологов» (а на самом деле чудиноманов, то есть лиц, помешавшихся на идее моего психического заболевания), уже сделал непростительную ошибку, когда вступил со мной в полемику. На их взгляд, меня не следовало замечать вообще. Ибо лавров на этом пути Зализняк не заработал, а репутацию подмочил, поскольку в своем ответе на его критику я показал его слабые места. Более того, я еще опубликовал ответ на его критику Золина, снабдив ее своими комментариями. Таким образом, посеяв ветер, Зализняк пожал бурю. А теперешнюю статью Ю. Рассказова они так же считают ошибкой, ибо этот исследователь ставит меня и Зализняка на одну доску, показывая, что он, хотя и «не учёный», но как «философ языка» стоит существенно выше нас и указывает нам, как приготовишкам, на наши ошибки. Так что в интерпретации Ю. Рассказова, он сам не только существенно выше меня (что давно мне пишут всякого рода эрили, не читавшие никого, кроме себя, любимых), но и выше Зализняка. А это уже нетривиально, и работает и против Зализняка как личности, и против академической лингвистической науки как направления. И если брать футбольный жаргон, считая лекцию Зализняка забитым голом, то статьи против нее Чудинова, Золина и Рассказова образуют счет 3:1 НЕ В ПОЛЬЗУ Зализняка. Это весьма напоминает мнение зрителей ю-тьюб по поводу Гордона и его подручного Живова в передаче «Гордон-Кихот против Задорнова», которых народная молва как только ни называла (при этом эпитет «Гордон штопаный» был еще не самым сильным). Недаром всякое воспоминание об этой передаче вызывает у чудиноманов приступ ярости. Так что Юрий Рассказов бил, по мнению чудиноманов, не в те ворота.

    Заслугой Рассказова является не только то, что он уравнял наши с Зализняком шансы, а также поведение (на взгляд Рассказова, «пошлое»), но и в том, что он показал противоречивость научной позиции Зализняка. В самом деле, доказав, что русский язык X-XIII веков не был монолитом, а имел диалекты, Зализняк стал не только «подрывателем устоев» предшествующего языкознания (в чем он опять-таки оказался на одной доске со мной), но и лишился морального права осуждать мои исследования с позиции «единого древнерусского языка», ибо такого в результате его собственных исследований не оказалось. Так что можно было только осуждать один диалект с позиций другого, однако это уже не научно. Диалекты имеют право достаточно сильно расходиться и в перспективе даже образовывать самостоятельные языки. Так что Рассказов сформулировал еще один пункт обвинения против Зализняка, что, разумеется, никак не в пользу последнего.

    Естественно, что мнение самого Рассказова вряд ли будет принято всерьёз научным сообществом – у него пока нет соответствующего научного веса. Более того, несмотря на его позиционирование как «философа языка», у него имеются большие пробелы в области методологии науки. Так что можно предположить, что «философ языка» он самопровозглашенный. Между тем, в мою бытность доцентом кафедры философии УДН в 70-е годы курс «философские проблемы лингвистики» на филологическом факультете читали только два человека: доцент Михаил Николаевич Делограмматик и я. Однако морализаторством в адрес Рассказова я заниматься не хочу – я лишь отмечаю отсутствие у него как специального образования, так и опыта работы в данной отрасли философии.

    Можно отметить и иное: нашу полемику с Зализняком он использовал не для того, чтобы разобраться в аргументации сторон, а для проталкивания своих идей. Честно говоря, меня эти идеи пока мало интересуют, поскольку они выдвинуты человеком, слабо разбирающимся как в методологии науки, так и в лингвистике. Философии науки он, как я показал, не знает даже в малейшей степени. Что же касается конкретных взглядов Зализняка и моих, то он их получил из «Википедии». А эта энциклопедия довольно правдиво изобразила позицию Зализняка, и даже поместила его портрет, но совершенно односторонне отразила мои достижения. Ибо по ссылкам можно понять, что готовили эту статью те же противники лингвофриков, поскольку ссылки на моих противников там присутствуют все, а ссылки на моих сторонников – ни в каком количестве. И по статье в Википедии совершенно невозможно понять, что и как я читаю. Отсюда Рассказов постоянно перескакивает с мнения Зализняка (который критиковал моё чтение этрусских надписей и русский язык Этрурии) на моё чтение геоглифов и ареоглифов (о чем Зализняк не говорил и не мог говорить, ибо я начал читать их только в 2009 году, а Зализняк прочитал свою лекцию в октябре 2008 года), а затем – на чтение царапинок и трещинок, о чем Зализняк тоже не мог говорить. Но царапинки и трещинки могут возникать на камнях (другое дело, что неспециалисты путают их с реальными языковыми знаками, а приписывают эту путаницу мне), на геоглифах их нет, и не может быть в силу огромных размеров артефактов. Наконец, эти обвинения обычно выдвигаются при моем чтении протокириллицы, рун Рода, тогда как Рассказов полагает, что их относят к слоговому письму, или рунам Макоши – но там нет подобных обвинений. Словом, Рассказов «заблудился в трёх соснах», так что весь его пафос кажется просто комичным при демонстрации столь вопиющей некомпетентности.

    Заключение. У меня нет ни малейших оснований для пессимизма, поскольку пока всё происходит закономерно: сначала идёт период замалчивания, потом меня начинают поднимать на щит работы самиздатовских авторов, и, наконец, где-то лет через 10, на мои труды начинают ссылаться вполне профессиональные исследователи. Так что если мои исследования этрусского языка были опубликованы в 2006 году, то где-то к 2016 году они будут признаны научным сообществом. И тогда голос в мою защиту от нападок Зализняка со стороны Юрия Рассказова будет звучать как некий курьёз.

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову