Язык как составная часть культуры

Чудинов Валерий Алексеевич


Язык любого этноса давно считается составной частью национальной культуры; это признается многими исследователями, но вместе с тем, именно эта проблема изучена пока совершенно недостаточно. Это объясняется тем, что лингвисты изучают язык для его возможно лучшего описания как объекта исследования, а также для различных приложений, например, для целей наиболее простого, но вместе с тем и традиционного начертания слов, для верного построения предложений, словосочетаний, отдельных слов и их частей, для обучения языку иностранцев и т.д. До некоторой степени язык как явление национальной культуры анализируется социолингвистикой, которая исследует, например, проблему двуязычия, выясняя предпочтение населения в использовании того или иного языка, или проблему особых вариантов языка, доходящих до жаргонов, при рассмотрении языка различных слоев общества. Еще ближе к выполнению задач культурологии подходит этнолингвистика, изучающая национальную специфику того или иного языка в его тесном взаимодействии с культурой. Тем не менее, и эта дисциплина не вполне выполняет задачи, которые ставит перед собой культурология.

Оглавление:
  • Язык как составная часть культуры
  • Язык якобы не есть культура
  • Связана ли эволюция языка с эволюцией культуры
  • Язык в плане элитарной, народной и массовой культуры
  • Пример элитарной языковой культуры
  • Пример научной языковой культуры
  • Диалекты
  • Жаргоны и арго
  • Соотношение субкультуры и контркультуры в языке
  • Может ли народный язык быть контркультурой
  • Диалект как контркультура по отношению к нормативному языку
  • Проблема культуры и цивилизации
  • Особенности графики
  • Фонетика как этническая традиция в воспроизводстве звуков
  • Культурологический смысл грамматических категорий
  • Обращение по имени
  • Маркированность пола
  • Обозначение времени
  • Употребление аориста
  • Заключение
  • Литература
  • Комментарии
  • Язык как составная часть культуры

    Язык любого этноса давно считается составной частью национальной культуры; это признается многими исследователями, но вместе с тем, именно эта проблема изучена пока совершенно недостаточно. Это объясняется тем, что лингвисты изучают язык для его возможно лучшего описания как объекта исследования, а также для различных приложений, например, для целей наиболее простого, но вместе с тем и традиционного начертания слов, для верного построения предложений, словосочетаний, отдельных слов и их частей, для обучения языку иностранцев и т.д. До некоторой степени язык как явление национальной культуры анализируется социолингвистикой, которая исследует, например, проблему двуязычия, выясняя предпочтение населения в использовании того или иного языка, или проблему особых вариантов языка, доходящих до жаргонов, при рассмотрении языка различных слоев общества. Еще ближе к выполнению задач культурологии подходит этнолингвистика, изучающая национальную специфику того или иного языка в его тесном взаимодействии с культурой. Тем не менее, и эта дисциплина не вполне выполняет задачи, которые ставит перед собой культурология.

    Язык якобы не есть культура

    Между тем, пока существует совершенно иное отношение к данной проблеме. Весьма популярный в 50-60-е гг. ХХ в. учебник А.А. Реформатского, переизданный в 1999 г. V изданием, дает такое толкование: «Каково же отношение между языком и культурой? Национальный язык есть форма национальной культуры. Он связан с культурой и немыслим вне культуры, как и культура немыслима вне языка. Но язык не идеология, которая является основой культуры... Таким образом, язык нельзя причислить ни к базису, ни к надстройке, ни к орудиям производства; язык не тождественен культуре, и язык не может быть классовым» [1, с. 23]. Получается, что хотя национальный язык есть форма национальной культуры, язык вообще уже не есть форма культуры, ибо культура замешана на идеологии, и, кроме того, язык есть часть культуры, а потому не тождественен культуре. Словом, говорить о языке в курсе культурологии пока не принято, равно как и говорить о культуре в курсах языкознания (хотя уже возникла дисциплина лингвокультурология, начинавшаяся еще в 20-е годы [2], и получившая развитие в наши дни [3].

    Культурологию язык, как и любая другая часть культуры, интересует прежде всего в плане собственных задач и через призму собственных категорий и концепций. Так, если культурология различает культуру элитарную, народную и массовую, то и язык должен быть исследован именно с этой точки зрения; в нем могут быть обнаружены элитарные, народные и массовые компоненты. Далее, культурология различает в каждой культуре субкультуры, некоторые из которых доходят до контркультуры; следовательно, и в языке должны быть выявлены соответствующие образования. Весьма любопытна проблема различения культуры и цивилизации, где одним из критериев цивилизации является наличие у того или иного этноса собственной незаимствованной письменности; здесь мы напрямую выходим на собственно лингвистическую проблематику. Как правило, ступени цивилизации в культуре соответствует и наличие в национальном языке так называемого общенационального наддиалекта, койне, или литературного языка, как письменного, так и устного. Крайне любопытна и проблема личности как носителя, потребителя и творца языка: в традиционной лингвистике проблеме языкового творчества внимания уделяется явно мало.

    Связана ли эволюция языка с эволюцией культуры

    Перечисленные проблемы кажутся, вместе с тем, не слишком сложными по сравнению с гораздо более трудной проблемой понимания эволюции языка в контексте эволюции всей культуры данного этноса. Здесь более или менее обширный материал собран в области лексикологии, где можно видеть резкую смену словарного состава языка в эпоху культурных революций; что же касается таких проблем, как эволюция грамматических категорий, например, утраты или приобретения соответствующих глагольных форм, падежей, моделей и форм словообразования, то здесь связь с эволюцией культуры на сегодня едва ощутима. Наконец, многочисленные фонетические изменения в процессе эволюции языка обычно рассматриваются только в рамках собственных, чисто языковых законов фонетической эволюции. В результате культуролог оказывается бессильным понять развитие языка в общем контексте развития культуры данной цивилизации.

    Как видим, для обращения к исследованию перечисленных и многих других, не названных в данном кратком очерке проблем, необходимо предварительное убеждение исследователя в том, что язык никоим образом не выпадает из общих закономерностей развития культуры, и тем самым к нему в полной степени применим весь арсенал культурологических методов исследования. В качестве дополнительного и весьма важного стимула изучения языка в культурологическом аспекте может явиться мысль о том, что язык является не только частью культуры, но во многом и системообразующей ее частью, то есть, эволюционируя под воздействием определенных требований эпохи и в чем-то от них отставая, язык сам формирует определенное культурологическое поле, заставляющее определенным образом разворачиваться и другие элементы культуры, как то: искусство, науку, религию и т.д. Впрочем, эту мысль неоднократно высказывали многие лингвисты.

    Конечно, проблема рассмотрения языка как явления культуры не абсолютно нова для языкознания; к ней в той или иной степени подходили многие лингвисты. Так, например, Вильгельм фон Гумбольдт в своей лекции «Характер языка и характер народа» отмечал: «Греки, благодаря своему развитому чувству языка, ощущали тесную связь между поэтическими жанрами и языковым обликом, поэтому, поскольку было соблюдено требование общепонятности, каждому жанру был отведен в этом богатом языке отдельный диалект. Здесь мы находим разительный пример силы языкового характера. Если же, например, переменить роли, представив себе эпическую поэзию на дорическом, а лирическую на ионийском диалекте, то сразу можно почувствовать, что изменились не звуки, а дух и сущность. Высокая проза никогда не достигла бы расцвета без аттического диалекта, само возникновение которого, равно как и примечательное сходство его с ионийским, принадлежит к важнейшим достижениям в истории человеческого духа... Благодаря своему характеру языки могут воздействовать не только на все поколения народов, говорящих на них, но и на другие языки, с которыми они рано или поздно приходят в соприкосновение либо непосредственное, либо, как уже мертвые языки, через свои памятники, либо через науку, изучающую их строй... С этой точки зрения различие между языками приобретает всемирно-историческое значение» [4, с.373-375].

    Известно также знаменитое высказывание М.В. Ломоносова: «Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским с друзьями, немецким с неприятелем, италиянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка... Сильное красноречие Цицероново, великолепная Вергилиева важность, Овидиево приятное витийство не теряют своего достоинства на российском языке. Тончайшие философские воображения и рассуждения, многоразличные естественные свойства и перемены, бывающие в сем видимом строении мира и в человеческих обращениях, имеют у нас пристойные и вещь выражающие речи. И ежели чего точно изобразить не можем, то не языку нашему, но недовольному своему в нем искусству приписывать долженствуем» [5, с. 17-18].

    Данные примеры показывают, что разные языки или даже диалекты одного языка в разной степени выражают определенные стороны культуры, что их в этом отношении трудно заменить друг на друга, и что знакомство с любым языком означает вместе с тем приобщение к иной культуре. И тем самым освоение человеком нового языка означает не только его культурный рост в обыденном смысле слова, то есть приобретение возможности изъясняться с чужестранцем и тем самым выгодно отличаться от своих соплеменников, но и развитие в сторону неосвоенных способов выражения чувств, мыслей, желаний и просьб. Действительно, каждый язык имеет в этом плане всемирно-историческое значение как часть мировой культуры.

    Попробуем теперь хотя бы очень схематично и в первом приближении проанализировать очерченные проблемы на примере русского и в какой-то степени общеславянского языка.

    Язык в плане элитарной, народной и массовой культуры

    Язык мы будем понимать как единство в его трех разновидностях: как письменный, то есть зафиксированный графическими средствами на каком-то материале (камне, глине, дереве, бумаге), как устный, то есть произносимый человеком в виде прозаической или поэтической речи или пропеваемый в песне, наконец, как часть внутренней речи, то есть как произвольное представление в человеческом сознании, обычно проговариваемое собственным голосом.

    Любая культура развивается, прежде всего, как народная, то есть как некое единство традиций и новаций, признаваемой и употребляемое всем этносом. В этом смысле можно говорить о национальном языке как о специфической системе кодирования понятий в слове, присущей всему этносу. Тем самым можно различать национальные языки: английский, французский, немецкий, русский и т.д.

    В рамках национальной культуры можно различать как элитарную, так и массовую культуру в качестве ее субкультур. Попробуем проанализировать эти субкультуры более подробно.

    Пример элитарной языковой культуры

    Вряд ли можно сомневаться в том, что элитарной культурой прошлого века была культура дворянской аристократии с ее салонными развлечениями; вот фрагмент званого вечера, «салона» Анны Павловны Шерер в изображении Льва Толстого: «Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкой на руке и, весело оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто все, что она ни делала, было partiedeplaisir для нее и для всех ее окружавших.

    J'aiapportй mon ouvrage, – сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе.

    Смотрите, Annette‚ ne me jouez pas unmauvais tour‚– обратилась она к хозяйке. — Vous m’avez йcrit que c’йtait une toute petite soirйe;voyez соmmejesuis attifйе.

    И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой.

    Soyeztranquille‚Lise‚ vousserez toujours la plus jolie‚– отвечала Анна Павловна.

    Voussavez‚ mon mari m’abandonne‚– продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу, – ilvasefairetuer. Dites-moi‚pourquoicettevilaineguerre‚– сказала она князю Василию и, не дождавшись ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен.

    Quelledélicieusepersonne‚quecettepetiteprincesse! – сказал князь Василий тихо Анне Павловне» [6, с. 13].

    Для современного читателя, не изучавшего французский язык, данный отрывок вряд ли ясен; кроме второстепенных ремарок автора и слова «смотрите» основное содержание разговора оказывается пустым звуком.

    В том же прошлом веке, несмотря на значительное развитие собственной терминологии, научный язык был еще хорошо понятен широкой научной общественности и, несмотря на свою элитарность, он все же отставал от степени разработанности языка светского с его особым салонным этикетом.

    В нашем веке советская власть устранила аристократию с исторической арены, и хотя партийное и политическое руководство и говорило несколько более возвышенным языком по сравнению с основной пролетарской и крестьянской массой, но элитарным его назвать было бы вряд ли возможно. Зато очень прогрессировал язык науки. Здесь нам тоже хотелось бы привести несколько примеров.

    Пример научной языковой культуры

    «Согласно схеме Саката-Окуня кроме псевдоскалярных октета и синглета должны существовать векторный унитарный октет мезонов с аналогичной структурой расщепления на изотопические мультиплеты и векторный унитарный синглет. В природе действительно встречаются девять векторных мезонов и мезонных резонансов, отвечающих состоянию 1 с близкими значениями масс... Значительная часть перечисленных результатов была предсказана в схеме Саката (псевдоскалярность К-мезонов, существование η-мезона, существование векторного мезонного октета)» [7, с. 679] – пишет К.Н. Мухин в учебнике по ядерной физике. Как видим, вряд ли этот текст понятнее салонного разговора по-французски.

    А вот фрагмент из учебника по генетике: «Очевидно, возвратное скрещивание гибрида с родительской формой, гомозиготной по доминантной аллели, даст однотипное по внешнему виду потомство. Все гаметы родительской формы будут нести доминантную аллель А, а у гибрида образуются гаметы двух сортов ? с аллелями А и а. Поэтому в результате случайного сочетания этих гамет при оплодотворении в потомстве от такого скрещивания имеет место расщепление по генотипу в отношении 2Аа:2АА, или 1:1, в то время как расщепление по фенотипу не произойдет» [8, с. 115].

    Это была учебная литература. В монографиях речь ученого оказывается почти совершенно непонятной непосвященному: «Угнетение отрицательной фазы ретикуло-корковых ответов при действии мускаринового антихолинергического агента обусловлено, вероятно, блокадой аксо-дендритовых синапсов в поверхностных слоях, через которые осуществляется деполяризация апикальных дендритов под влиянием неспецифической афферентной импульсации. При введении в вену антихолинергического вещества блокируются также холинергические структуры в мезэнцефалической РФ и в промежуточных холинергических звеньях, что может препятствовать возникновению РКО» ?9, с. 100-101?. Обилие терминологии мешает пониманию текста.

    Наибольшие сложности возникают тогда, когда текст вроде бы понятен, однако слова имеют совершенно иной смысл, чем в повседневном употреблении. Так, например, можно привести такой фрагмент: «Предполагается, что цветные разновидности кварков могут переходить одна в другую: тогда мезон состоит из пары кварк-антикварк, которые имеют одинаковый цвет, но он постоянно изменяется» [10, с. 150]. Здесь можно подумать, что кварки действительно окрашены, так что можно встретить желтые, красные, зеленые и синие частицы. На самом деле понятие цвета введено в физику элементарных частиц условно, так что «цвет» кварка есть некоторое его не вполне ясное свойство, но введенное так, чтобы сумма трех разных «цветов» в сумме равнялась нулю (белый «цвет»). Реально же даже атом не может иметь никакого цвета, ибо длина волны видимых лучей в несколько тысяч раз больше размеров атома, и, следовательно, атом никаких световых лучей не отражает. Тем более не может быть никак окрашен и кварк.

    Тем самым можно придти к выводу о том, что элитарный язык - это язык очень узкого круга лиц, которые способны не просто понять сообщение, но понять его адекватно. С этой точки зрения язык массового общения ? это язык, понятный большинству населения. Следовательно, изучая язык другой страны, мы, прежде всего, изучаем язык ее массовой культуры. Из этого, в частности, вытекает, что человек, получивший диплом специалиста по иностранному языку, вовсе не претендует на понимание языка той или иной элиты, так что превосходный знаток художественной литературы может абсолютно не понять простенький научный текст.

    Диалекты

    Особо стоит вопрос о диалектных различиях в языке. Уже в разговорном языке той или иной нации существуют отличия от письменного языка; так, например, в разговорном русском языке существует новый звательный падеж, сознательные искажения формы слова в виде так называемой языковой игры, особые слова и фонетические явления, непременная жестикуляция и много другого [11]. Поскольку эти отличия понятны всем носителям данного языка, они относятся к сфере массовой культуры, к сожалению, не входящими обычно в сферу изучения лингвистов. Но диалекты той или иной местности уже обладают некоторыми признаками элитарности: они понятны лишь узкому кругу людей. Так, например, Архангельский областной словарь приводит такую фразу: «Как позевнеш порато, они и выскакивают, эти вот десмы» [12, с. 9]. С точки зрения общенародного русского языка эта фраза совершенно непонятна.

    Жаргоны и арго

    Тем более к числу малопонятных разновидностей языка следует отнести различные жаргоны, в том числе, и воровской арго. При этом исследователи отмечают, что жаргонные слова не только кочуют из жаргона в жаргон, но и довольно часто проникают в обычную разговорную речь. Особенно благоприятной средой для проникновения всякого рода арготизмов является просторечная лексика [13, с. 495]. Как раз просторечие и является, видимо, языковым выражением «массовой культуры», тогда как образная художественная речь повседневного устного и письменного общения может быть охарактеризована как «языковая народная культура». Иными словами, к массовой культуре в языке должен быть отнесен пласт широко известных фонетических, лексических и грамматических явлений, отличающийся заниженной стилистической оценкой, наличием посторонних для языка искажений, связанных с невысоким культурным уровнем лиц, носителей этого языкового пласта. Но во многом то же самое можно сказать и о носителях диалектов, жаргонов и арго. Тем самым соотношение между различными уровнями культуры в языке можно себе представить таким образом:

    Соотношение субкультуры и контркультуры в языке

    Ясно, что рассмотренные выше виды элитарного языка, диалекты, жаргоны и арго являются различными субкультурами одного и того же языка. Однако понятие субкультуры в языке, видимо, шире, поскольку разные стили языка тоже могут быть причислены к различным субкультурам. Тем самым один и тот же носитель культуры может владеть сразу несколькими субкультурами. В самом деле: приподнято-торжественный стиль национального (общенародного) языка предполагает употребление особой лексики (как правило, архаической), иногда употребление особых грамматических приемов, что отличается от нейтрального стиля и требует дополнительного изучения. Вероятно, когда речь заходит об уровне культурности носителя языка, не последнюю роль в его оценке играет владение такими стилями — торжественным, эмоционально приподнятым, нейтральным, телеграфным, сухим, просторечным.

    Любая субкультура, пытающаяся противопоставить себя основной культуре и занять ее место, может быть названа контркультурой. В этом смысле элитарная и массовая культура могут считаться контркультурами, в том числе и в языке, так что человек, вышедший из народной среды и попавший в слой элиты, будет пытаться как можно сильнее изменить свой язык вплоть до полного вытеснения в своем репертуаре простонародных слов и замены их соответствующими словами и выражениями, принятыми у элиты. Как правило, уход от общепонятного языка считается в элитарных слоях «высшим шиком»; в ХІХ веке некоторые дворяне дошли до того, что, превосходно владея французским языком, были неспособны нормально объясниться со своими же крестьянами и слугами. Как раз последняя проблема оказала сдерживающее влияние на подобное удаление языка дворянства от языка простого народа, так что полного вытеснения русского языка французским все-таки не произошло, а после войны с Наполеоном галломания в России пошла на убыль.

    В результате Октябрьской революции 1917 года к власти пришли представители рабочих и крестьян (редко сами рабочие и крестьяне), которые, однако, по большей части представляли интеллигенцию, так что перехода к другой крайности, к просторечию все же не произошло. Вместе с тем, известный отход от ряда традиций предшествующей культурной элиты все же обозначился: французский язык более ни в каких ситуациях не заменял русскую речь, ушел ряд архаичных торжественных слов, являвшихся по происхождению церковнославянскими, появилось множество аббревиатур (И. Ильф и Е. Петров удачно спародировали подобное нашествие, введя свое изобретение, ФОРТИНБРАС при УМСЛОПОГАСЕ), подверглась реформе традиционная орфография, исключившая написание ряда букв, свершилось и много других изменений. Вместе с тем, эти трансформации языка вряд ли можно понимать, как торжество контркультуры – скорее тут речь идет о веянии эпохи, о смене господствующего класса, и, следовательно, о замене одной субкультуры, элитарной, на другую субкультуру, менее высокую и менее избранную, вобравшую в себя некоторые черты крестьянской, пролетарской и интеллигентской субкультур.

    Может ли народный язык быть контркультурой

    Вообще говоря, пока язык осознается как средство объединения нации, все тенденции к его изменению и противопоставлению в качестве контркультуры компенсируются противоположными тенденциями, и любые перемены языка, даже переход на иной язык, воспринимаются носителями данной культуры как субкультурные. Так, несмотря на явный антагонизм к европейцам, пришедшим в Азию, Африку или Америку как завоеватели, многие местные этносы предпочли освоить эти языки колонизаторов в качестве субкультуры, не отказываясь от своего родного языка. В современной Индии, например, английский язык считается одним из национальных, наряду с хинди, так что его вряд ли можно считать языком индийской контркультуры.

    Сближение или удаление. Совершенно иная ситуация наблюдается при попытках разделить народ по диалектным признакам. Так, в ХІХ веке украинский и белорусский языки считались русскими диалектами великорусского языка, а их различие еще не рассматривалось как сильное препятствие для общения между собой русских, украинцев и белорусов. Но в точно таком же состоянии находились, например, языки Саксонии, Баварии и Нижней Германии. Между тем, в конце прошлого века в Германии взяли верх объединительный тенденции, и на базе саксонского, баварского и нижнегерманского (так называемого Plattdeutsch) диалектов возник искусственный общенациональный диалект (так называемый Hochdeutsch); в ХХ веке он уже стал основным, понятным для всех, тогда как три перечисленных отошли на вторые роли местных вариантов языка. Напротив, благодаря трудам украинских и белорусских националистов оба эти диалекта русского языка стали считаться особыми языками, что дало возможность говорить о существовании, соответственно, украинского и белорусского этносов, отличных от русского (несмотря на существование, как в Белоруссии, так и на Украине целых областей, говорящих или на некоторой смеси этих языков с русским, или на чисто русском языке), и, следовательно, о необходимости особой украинской или белорусской государственности. Схожая ситуация существует и в тюркском языке, где объявление башкирского или татарского диалектов языками влечет за собой размежевание башкирского и татарского этносов, а затем и государств, хотя бы в рамках автономных республик. Наконец, Западная Болгария, вошедшая в состав Сербии и Югославии под именем Македонии, в ХХ веке сочла македонский диалект болгарского языка самостоятельным языком, что обосновало претензию этноса Македонии на самостоятельность и на ее оформление в рамках самостоятельного государства – Республики Македония.

    Диалект как контркультура по отношению к нормативному языку

    В процессах становления новой культурной, этнической и государственной самостоятельности даже близкий диалект того же языка может стать контркультурой по отношению к самому языку, уже не говоря о другом языке. Но для окончательного закрепления такого отличия в диалектах необходимо существование материальных особенностей, позволяющих перевести диалект в статус языка. И такие отличия появляются прежде всего в графике - меняется несколько знаков, достаточно даже двух знаков для настоящего отличия. Так, в прошлом веке в русском и белорусском языке существовало три буквы: і, и, ы, тогда как в украинском только две первых. Позже, после реформы ХХ века в русском языке и в русском осталось только две, но «и» и «ы». Так что теперь одно и то же слово «рыба» пишется по-русски как «рыба», а по-украински как «риба». Разницы в чтении и значении нет никакой, но графически это слово выглядит различно. Точно так же слово «дивчина» пишется по-украински как «дівчина», имея то же самое произношение; по-белорусски произношение будет немного иным, но оно сознательно утрируется в ином написании, «дяўчина». Так что графика в данном случае не объединяет языки, а разъединяет.

    То же самое можно сказать и о македонском языке, где болгарские слова стали писаться в сербской графике, например, «път»(«путь») как «пат», или Ю, ЛЮ, НЮ как JУ‚ ЉУ‚ ЊУ; но и сербские буквы типа Ћ стали писаться, как Ќ. В языках на основе латиницы изменение графики пошло по несколько иному пути - вместо лигатур или букв из другого алфавита различия стали обозначаться «сложными буквами», составными знаками. Например, звук Ш в венгерском алфавите обозначается как S, в алфавите французов – как CH, у англичан – как SH, у немцев – как SCH. Есть и особые знаки – у французов, например, Ç; у немцев - ß, у датчан - Ø. Так что каждый язык обязательно обозначает себя некоторыми графическими отличиями.

    Итак, контркультура в языке может пониматься как официальное провозглашение того или иного диалекта самостоятельным языком для отделения части этноса и перевода его в самостоятельный этнос, что позже может явиться основой государственности.

    Проблема культуры и цивилизации

    В культурологии понятие цивилизации имеет несколько смыслов, но одним из главных считается тот, который восходит еще к древним грекам и римлянам, считавших себя народом цивильным («общественным»), в отличие от варваров («барбаров» или «бородатых»). Это отличие покоилось на двух основаниях: у народов цивильных существовала письменность и государственность. Вероятно, два эти критерия и являются основными для различения народов не просто культурных, но достигших уровня цивилизации.

    При ближайшем рассмотрении видно, что любой крупный народ обладает в какой-то степени и тем, и другим. Так, государственность может проявляться в разных формах - в высшей, то есть в форме империи, являющейся союзом обычных государств, централизованно подчиняющихся одному из них; в обычной - в форме независимого государства; в форме государства зависимого - доминиона (при удаленном расположении от метрополии) или некоторой автономии (при нахождении внутри метрополии); наконец, в форме подчиненного государства (колонии при удаленном расположении или некоей административной единицы при расположении внутри метрополии). Бывают, хотя и редко, случаи, когда этнос вообще не имеет никакого государственного устройства - тогда он в принципе не может претендовать на статус особой цивилизации. Что касается греков и римлян, то они имели империю - Александра Македонского или Римскую. Другим народам, «варварам», такого рода политическое оформление просто не было нужно, им вполне было достаточно наличия племенных союзов. Поэтому говорить о том, что варвары вообще не имели никакой государственности можно лишь в некотором условном смысле: они чтили законы и своего племени, и племен своих союзников, знали границы своей территории, хотя механизмы реализации политической деятельности у них были иными, чем у греков и римлян. И, разумеется, у них был гораздо слабее институт публичной власти, аппарат принуждения в виде внутренних войск, чиновников и тюрем, поскольку в нем и не ощущалось особой нужды: роль материальных уз исполняли моральные.

    Подобного рода многообразие можно выявить и в области письменности: почти у каждого народа существует система графики для передачи мыслей, однако она может быть и пиктографией, и письмом словами, слогами или буквами. При этом вполне возможно сосуществование нескольких графических систем; так, римляне изучали греческий язык и несомненно пользовались греческими буквами, хотя и весьма ограниченно. Вне всякого сомнения, пиктографические знаки в качестве вспомогательной системы передачи смысла тоже существуют в любые эпохи. А в египетском письме европейские исследователи прошлого века с удивлением обнаружили знаки для всех трех уровней языка: для слов, для слогов и для букв. Так что любая культурная нация, без сомнения, всегда пользуется какой-то знаковой системой для передачи сообщений.

    Однако в силу максимализма греко-римской культуры признаком цивилизации опять-таки считается наличие максимально развитого письма или, говоря другими словами, письма в высшей степени оригинального. Таким письмом и явилась для них новинка античной письменной культуры - буквенное письмо. Хотя и этруски, и греки заимствовали западносемитское письмо (финикийское или арамейское) у своих соседей, они дополнили силлабарии знаками для гласных и тем самым перешли от консонантного написания к буквенному. Иными словами, и греки, и заимствовавшие их письменность римляне отличались не просто графикой (эти отличия от семитского письма были незначительными), но иным принципом написания, буквенным. А любые варварские языки того же периода имели в лучшем случае слоговую письменность или ее разновидность, консонантное письмо. Буквенное письмо оказалось не только более точным, но и имело меньший репертуар знаков. Правда, в буквенном письме пришлось пожертвовать легкостью и наглядностью обучения, а также краткостью изображения, однако с этими потерями легко примирились.

    Особенности графики

    Графика латинского и греческого письма в целом более сложная для начертания, чем графика письма «варварского», например, знаки S, Q, W, A выглядят сложнее, чем ∕, ∖, 〈, 〉, ↑, ↓. Разумеется, чем сложнее начертание, тем специфичнее выглядит графема, тем однозначнее ее связь с конкретным национальным алфавитом и тем больше места она занимает в тексте. Поэтому в «варварских» алфавитах при малом числе знаков в надписи произносится много звуков (отсюда впечатление об «умных» или «волшебных» знаках), тогда как в алфавитах «цивилизованных» народов проявляется обратная закономерность: при обилии знаков в тексте они читаются скупо (так, слово «аоut» по-французски читается просто «u»). Если сопоставить буквенное написание с иероглифическим, то его непомерная растянутость будет просто бить в глаза. Так что на наш взгляд, «варварским» следует признать как раз уходящие вдаль как железнодорожные пути линии строк буквенного письма, тогда как краткие, поистине скупые знаки иероглифов действительно можно понять как «священные глифы». Тем самым античная графика по сравнению с варварской выглядела и менее естественной, и менее эстетичной, но зато ее, именно в силу большей сложности начертаний, можно было аттестовать как письменность, тогда как письмо «варваров» больше напоминало черты, резы, кресты, орнамент, рисунок, знак собственности.

    Итак, при всем том, что многие народы имели письмо, заимствованное от других народов, этносы, присвоившие себе имя «цивилизованных» имели письмо абстрактное по значению (знак отражал ничего не обозначавший звук, а не имевший семантику слог) и вычурное по начертанию; если письмо «варваров» тяготело к лигатуре, к слиянию отдельных знаков в единый символ слова, то письмо «цивилизованных» народов, напротив, стремилось к разложению слитно звучащего слова на как можно большее количество знаков, многие из которых вообще не имели никакого чтения. Священный символ оказался у них развенчан и низложен до простой, не имеющей никакого смысла последовательности абстрактных звуков а, b, с...

    Правда, угасание священного ореола вокруг знаков письма привело к тому, что теперь писать стало возможным все, что угодно: не только священные предания или племенные мифы, но и описи храмовых кладовых, поучения для юных, трактовки законов, памятные записи для своей семьи и даже доносы на соседей. Видимо, именно такое чрезвычайное расширение сферы приложения письма можно считать как его секуляризацией (обмирщением), так и его демократизацией. Иероглифы писали и читали жрецы; слоговым письмом владели уже и чиновники; буквенные начертания доступны младшим школьникам.

    Что же касается графики, то она в значительной степени определяется материалом письма и способом нанесения знаков, и в этом смысле опирается на традиции письма в данной культуре. Но и здесь предпочтение отдается прежде всего мировоззрению, религиозной вере. Так, в странах католицизма предпочитают латинское письмо, например, в Хорватии, тогда как в странах православной ориентации, заимствовавших веру из Византии - греческое или основанную на этом письме кириллицу, например, в Сербии. В странах ислама пишут по-арабски, в странах иудаизма - на основе квадратного еврейского письма. Вероятно, древние греки и римляне сочли бы германцев народом цивилизованным, если бы те смогли насадить на завоеванных у римлян землях веру в германских богов и германское руническое письмо. Однако до этого дело не дошло.

    Фонетика как этническая традиция в воспроизводстве звуков

    Над способом произношения звуков чужого языка подтрунивали многие; так, в частности, пародировалось и «акание» москвичей в известной дразнилке: «С Масквы, с пасаду, с калашнава ряду». Между тем, по мелодике речи и особенностям произношения звуков безошибочно определяется этническая принадлежность речи, так что фонетика языка является одной из основных его культурологических характеристик.

    Мелодика речи и способ артикуляции конкретных звуков, вообще говоря, довольно сильно различаются с точки зрения выражения национальной принадлежности. На наш взгляд, основным тут будет мелодика. Так, многие безошибочно узнают в ровном, без повышения и понижения тоне речи мелодику арабского звучания, в речи минорной, понижающейся и затихающей – особенности речи русских, в бросках интонаций то вверх, то вниз в непредсказуемых сочетаниях – признаки речи китайской. Следовательно, подобно особенностям живописи, архитектуры или музыки, имеющим национальную специфику, мелодика речи является несомненным признаком того или иного этноса. Более того, есть подозрение, что в своих основных чертах мелодика речи находится в тесной связи с наиболее важными характеристиками музыкальной культуры данного этноса. Так, при общей минорной и как бы сникающей к концу фразы мелодике русской речи можно отметить и преобладание в русской народной музыки минора как наиболее выразительного лада, причем не только для грустных, но даже и для веселых, плясовых наигрышей. Для арабской музыки характерны попевки в небольшом интервале и как бы опевающие основной тон, что напоминает мелодику арабской речи. А в чешской речи существуют долгие гласные, что на фоне ударения на первый слог воспринимается на слух как синкопа; и в то же время для чешской музыки весьма характерны синкопированные мелодии. Вероятно, здесь есть не просто тесная связь, но и причинно-следственная зависимость, причем язык выступает как причина, а изменения в музыкальной культуре - как следствие. Вместе с тем, говорить о том, что музыка того или иного народа просто копирует мелодику его речи, было бы упрощением; связь здесь более сложная и требующая дополнительного исследования.

    Вопрос о способе произнесения гласных и согласных и его связи с культурой нации не столь ясен. Вероятно, однако, что различия в произнесении гласных звуков существеннее, чем различия в произнесении согласных, ибо гласные как раз и осуществляют основную мелодику речи, гласные переносят ударение и соединяются с другими гласными в дифтонги или с согласными в носовые звуки; гласные создают определенный метр речи и гласные же привносят в речь синкопы; редукция гласных приводит к искажению фонетического облика слова, а затем и к его полной трансформации вплоть до полной неузнаваемости; иными словами, гласные являются ритмической и звуковысотной основой речи. Как известно, животные в первую очередь понимают именно эти компоненты человеческого языка, и именно они существенно изменяются под влиянием эмоций.

    Напротив, согласные в разных языках различаются не столь сильно и передают не столько эмоции или национальные черты языка, сколько смысл. Интересно, что глухонемые, которых обучили говорить вслух, как правило, произносят только согласные на почти совершенно ровном тоне; их речь вполне осмысленна и при известной привычке даже понятна, но совершенно безэмоциональна (это тем более поразительно, что глухонемые смеются или плачут вслух, то есть их эмоции осуществляются посредством голоса, который произносит как бы долгий гласный звук «ААА» при плаче или резкие выдыхательные толчки звука «А-А-А» при смехе, из чего можно сделать вывод, что гласные у них получаются непроизвольно и совершенно не получаются произвольно). При пении только высоко профессиональные певцы тщательно артикулируют звуки, и их вокальная речь бывает понятна слушателям; при пении же непрофессионала, как правило, согласные звуки смазываются и понятными остаются лишь гласные.

    Между согласными и гласными размещаются полугласные, то есть такие звуки, которые могут быть слогообразующими, например, звук «р» или «л» в чешском языке (так, в слове «Брно» на «р» падает ударение, как и в слове «влк»). В некоторых случаях такими звуками могут быть «м» и «н».

    В любом случае чем больше гласных и согласных звуков содержится в том или ином языке, тем значительнее оказывается его фонетическая база для смыслоразличения. Так, если представить себе, что в русском языке утратился звук Ы, а его место занял звук А, слова РЫБА и РАБА перестали бы различаться; более того, перестали бы различаться также слова РАБЫ и РЫБЫ, а также РАБА и РАБЫ, РЫБА и РЫБЫ. Это не значит, что такие слова не различались бы по смыслу, но фонетически они перестали бы различаться. Поэтому с точки зрения культуры, чем больше фонетическая база, тем больше фонетически различных слов можно на ней создать, и тем богаче окажется словарь данного языка. И наоборот, уменьшение фонетической базы ведет к росту числа омофонов, к путанице смыслов и к большой нагрузке на мозг при попытке понять нужный вариант смысла.

    Из всего сказанного следует, что различные языки совершенно неравны с точки зрения музыкальности и эстетичности звучания, а также с позиций возможности образовывать хорошо различимые слова. Так, в частности, отмеченная выше Карлом Пятым крепость или грубость немецкого или нежность итальянского вызваны чисто фонетическими причинами: так называемым «твердым приступом» в произнесении слов, начинающихся с гласных в немецком, или почти неукоснительным соблюдением открытого слога (то есть конструкции из начального согласного и последующего гласного) в итальянском, а также наличием озвонченных вариантов шипящих и свистящих звуков, например, ДЖ вместо Х или З вместо С. Иными словами, наличие звонких согласных, не прерывающих звук, и плавный переход к гласному через согласный воспринимаются акустически как мелодичность речи, тогда как резкое «включение» гласного звука без подготовки, обилие свистящих, шипящих, аффрикат и придыхательных звуков весьма нежелательны, ибо портят эту красоту звучания. Наличие носовых и дифтонгов делает речь манерной, как в языке французов, наличие сдавленного согласного «r» при обилии полугласного «w», например, в английском словосочетании where you were in the war, производит впечатление «жевания своего языка». Тем самым восприятия каждого конкретного языка как красивого, безобразного, тяжелого, шепелявого, манерного, жующего, свистящего или мелодичного относится к сфере межкультурного диалога и требует специального изучения с точки зрения его адекватного восприятия с позиций другого языка.

    Культурологический смысл грамматических категорий

    С грамматическими категориями чужого языка человек сталкивается не при непосредственном контакте с иностранцем, а при попытках изучить этот язык с целью овладения им. Когда преодолен фонетический барьер, и чужие звуки уже не вызывают большого напряжения слуха и могут вылететь из собственного артикуляционного аппарата, выясняется, что чужой язык устроен иначе и в смысле кодирования важнейших видов грамматического смысла.

    Так, иностранцы, изучающий русский язык, очень теряются уже при обращении к русским. Привычные формы обращения вроде «старший» (сеньор), «мой старший» (мёсье), «хозяин» (мистер), «господин» (герр) здесь не срабатывают; в русском языке вообще почти не употребляется безличное обращение. Оказывается, человека надо называть по имени-отчеству, так что вместо «хозяин» или «хозяйка» следует обращаться «Владимир Николаевич!», «Татьяна Петровна!». Это предполагает личное знакомство и уважение к собеседнику, поскольку на Руси наличие отчества означало принадлежность к высшему социальному слою. Вместе с тем, такая форма обращения не имеет множественного числа, и сами русские испытывают затруднение при обращении к нескольким людям. Наиболее распространенная форма «товарищи!» уместна далеко не во всех ситуациях; форма «дамы и господа!» кажется не просто очень официальной, но и несколько архаичной и иностранной, а форма «судари и сударыни!» – просто искусственной. Поэтому везде, где можно, эти формы стараются заменить на что-то другое, например, «внимание!» или «послушайте!», а то и «прошу тишины!».

    Однако форма обращения по имени-отчеству, несмотря на свой официальный статус, все еще воспринимается как нечто очень личное, как общение старых знакомых, поэтому обращение иностранца, коверкающего русские имена по нормам фонетики родного языка, например, «Вададимеда Никадаевитя!», звучит для русского человека как издевательство, ибо ничто не кажется столь обидным, как искажение имени. Противоположное затруднение испытывает русский человек за рубежом, вынужденный называть своего собеседника чисто функционально: старший, хозяин, господин; здесь потеряна сердечность в назывании по имени-отчеству, ибо у иностранцев отчества вообще нет.

    Обращение по имени

    Можно подумать, что выход из этой ситуации очень простой: достаточно перейти на обращение по имени. Однако здесь мы сталкиваемся с выражением иного смысла: как и в России, обращение по имени обозначает наличие дружеских отношений и равносильно переходу с «вы» на «ты». Кстати, при этом у многих европейцев (а тем более в США) официальное имя заменяется на его уменьшительно-ласкательную форму, и эта форма начинает фигурировать вместо полного имени. Так, сегодня многие русские полагают, что президента США Клинтона зовут Билл, хотя Билл – это уменьшительная форма от Вильям. Так что форма Билл почти полностью вытеснила полную форму Вильям.

    Аналогичная, но гораздо более сложная ситуация существует в русской речевой культуре. Конечно, и у нас никто не обратится к Наталии или Татьяне по полному имени. Нормальное обращение, скажем, преподавателя к студентке будет Наташа и Таня; однако эти же студентки обратятся друг к другу иначе, а именно, Наташка и Танька, а для родителей они будут Наташенькой (Натулечкой, Наточкой, Неточкой) и Танечкой (Таточкой). При этом влюбленный молодой человек может назвать их весьма вычурно, например, Натали или Татиана. И это - не причуды, а речевая норма, совершенно сбивающая с толку иностранцев, которым нужно большое время, чтобы осознать, что Саша, Саня, Алик, Шура, Шурка и Шурик - это одно и то же лицо, а именно - Александр, а Нюра, Нюся, Нюша, Нюшка или Анюта - это Анна. Если к этому добавить особый звательный падеж русской разговорной речи, например, «Шур, а Шур!», не отмечаемый учебниками русского языка для иностранцев, то растерянность чужеземцев можно себе представить.

    Из этого небольшого рассмотрения видно, что сам характер обращения одного человека к другому определяется культурой его страны, тогда как язык только в той или иной степени дает возможность отлить это содержание в определенные формы.

    Маркированность пола

    Еще один пример – выражение пола говорящего. В русском языке пол маркируется как существительным, так и глаголом. В отличие от многих других языков в русском языке существуют парные существительные для передачи пола лица: крестьянин-крестьянка, рабочий-рабочая, служащий-служащая, студент-студентка. Весьма различны, например, слова «друг» и «подруга», тогда как в английском языке им соответствует одно слово, «friend». Поэтому когда английская девушка говорит «myfriend», догадаться о поле ее друга можно только из контекста. - Весьма различны также и полные имена: имя мужчины имеет нулевое окончание, имя женщины оканчивается на а/я. В этом смысле иностранные имена кажутся странными: Джоан, Элен, Мишель русским ухом воспринимаются как мужские. При том, что во многих европейских языках ни одна глагольная форма не обозначает пол, догадаться о том, идет ли речь о мужчине или женщине подчас бывает весьма сложно, и пока в тексте не встречаются местоимения «он» или «она», читатель остается в неведении относительно многих действующих лиц. Напротив, в русском языке не обозначают пола только формы настоящего или будущего времени, но они употребляются гораздо реже прошедшего, где пол маркирован: «я сказал» или «я сказала».

    Вместе с тем, и в русском языке наблюдаются тенденции к стиранию обозначений пола. С одной стороны, появилась масса заимствованных слов типа доктор, шеф, шофер, секретарь, инженер, где пол лица не маркирован, с другой стороны развивается группа аналогичных русских слов: строитель, врач, преподаватель. Есть изменения и в сфере употребления глагольных форм; если прежде женщина могла сказать «Всякий раз, когда я поздно приходила домой, я садилась и думала - а сама-то я кто?», то теперь она прибегает к иной конструкции: «Придешь домой поздно, сядешь и думаешь - а сам-то ты кто?». Из нее совершенно не ясно, что данные слова сказаны женщиной. Впрочем, эта тенденция согласуется и с маркировкой женского начала в одежде: с тех пор как в середине 70-х гг. нашего века женщины одели брюки и мужские пиджаки и рубашки, начали курить, а иногда и сквернословить, они приблизились к мужчинам не только по внешним признакам, но и по самоощущению, они стали как бы нейтральны по полу в момент работы, учебы, отдыха. И только иногда, когда они хотели привлечь к себе мужское внимание, они подчеркивали свой пол, надевая платье, применяя косметику и переходя на маркирование пола языковыми средствами; из «студента» или «работника» они становились Машами, Ленами и Наташами.

    Как видим, язык своими средствами отреагировал на это изменение в культуре России второй половины ХХ века.

    Обозначение времени

    Весьма интересна и другая проблема – обозначение в русском языке времени. Традиционно считается, что в русском языке существует три времени: прошедшее, настоящее и будущее, и что такого деления, какое существует в английском, а именно на время неопределенное, продолженное и совершенное, в русском языке нет. На наш взгляд, эти предположения нуждаются в определенной коррекции.

    Прежде всего – о самом понимании грамматического времени. «Настоящим», очевидно, называется время, в котором происходит что-то в данный момент . Скажем, «я играю, я сижу, я иду». При переводе на английский используется настоящее продолженное время. Однако выражения «я поигрываю, я посиживаю, я хожу» вовсе не связаны с данным моментом; сюда гораздо больше приложимо слово «обычно». Скажем, «обычно я хожу на работу пешком». Но то, что делается всегда, обычно, постоянно не может считаться временем настоящим, это время «постоянное», «обычное» или, как его назвали английские грамматики, «неопределенное». Следовательно, неопределенное время может быть и прошедшим, и будущим, и настоящим - оно не определено.

    Поэтому выражения типа «я хожу, езжу, плаваю, летаю, ползаю, бегаю» следует понимать как вневременные, неопределенные, тогда как «я иду, еду, плыву, лечу, ползу, бегу» – как глаголы в настоящем времени. Однако эти вневременные глаголы могут быть рассмотрены с позиций будущего времени, и тогда они дадут формы «я всегда буду ходить, ездить, плавать, летать, ползать, бегать»; иными словами, спрягаемой частью оказывается вспомогательный глагол, тогда как смысловой глагол окаменевает до инфинитива. Напротив, настоящим будущим временем окажутся действия, выражаемые глаголами «в нужный момент я пойду, поеду, поплыву, полечу, поползу, побегу». Здесь изменяется сам смысловой глагол. И совершенно невозможно сказать «я всегда пойду, поеду, поплыву» и т.д.

    Аналогично и в прошедшем времени: с его позиций неопределенное время может быть выражено, как «я всегда ходил, ездил, плавал, летал, ползал, бегал»; но подлинно прошедшее будет звучать, как «в тот момент я шел, ехал, плыл, летел, полз, бежал».

    Подобное рассмотрение нам весьма пригодится для обсуждения интересного наблюдения А. Старосмысла. В его статье, в частности, говорится: «Специфика церковнославянского языка состоит не в лексике, а в грамматике и синтаксисе. Это иллюстрирует давний пример известного слависта Александра Исаченко «Автомобилю же в гараже сущю, разнервничахся вельми, и отыдох остановце трамвая. Ни единому же приходящю, призвах таксомотор, и влезше, отвезен бых, аможе нужду имех». При вполне современной лексике текст этот – церковнославянский. В нем содержатся отсутствующие в современном русском языке причастный оборот «дательный самостоятельный» (автомобилю в гараже сущю, ни единому приходящю), а также глагольные формы имперфекта (имеах), и аориста (разнервничахся, отыдох, призвах, бых). И если значение имперфекта может быть передано по-русски прошедшим временем несовершенного вида (имел), то значения дательного самостоятельного и аориста не могут быть адекватно переданы другими конструкциями и формами.

    Употребление аориста

    Наличие аориста в языке неотделимо от свойственной ортодоксально-христианскому мышлению системы троичных сопоставлений: божеское-человеческое-бесовское...аорист-имперфект-перфект. Здесь первая строка выражает самое ядро христианской антропологии: человек находится на тончайшем средостении между бездной божественного бытия и адской бездной. Этому соответствует и несовершенство, имперфект человеческой жизни и человеческой истории, которые совершатся тогда, когда «времени не будет». Сатана же проклят от самого его отпадения, еще до начала исторического времени. И все действия его уже осуждены, а потому всецело принадлежат к прошлому и выражаются исключительно перфектом.

    Аорист отсутствует в латинской Библии (Вульгате) и в латинских литургических текстах. Как правило, аористу греческих текстов соответствует перфект латинских. Отсюда, между прочим, вытекает и привычная рекомендация современных руководств по греческому или старославянскому языку «переводить» аорист на русский язык прошедшим временем совершенного вида, то есть перфектом... Но для кирилло-мефодиевской традиции замена аориста на перфект применительно к действиям Бога еретична (аорист соотнесен с Богом, а перфект - с Сатаной)...

    Итак, поскольку главное и неоспоримое в наследии Кирилла и Мефодия состоит в созданном ими церковнославянском языке, можно утверждать, что современной литературной теорией и практикой их наследие невостребовано... Приходится констатировать, что наследие первоучителей утрачено» [11, с. 8].

    Как видим, автор статьи, идя за точными грамматическими категориями, полагает, что с утратой аориста утратилась и способность передавать в русском языке неопределенное время. Но выше мы видели, что такая способность в русском языке вовсе не исчезла, хотя, возможно, сузила сферу своего приложения. При вдумчивом переводе с церковнославянского на русский вполне можно адекватно передать и аорист, и ушедший дательный самостоятельный.

    Из этого, в частности, можно сделать вывод о том, что если некоторое явление существует в культуре народа и находит отражение в языке, то, несмотря на естественные изменения языка, оно не утрачивается, а лишь видоизменяется.

    Сохранилось в русском языке и совершенное время (перфект), но в несколько измененной форме, как совершенный вид. При этом возникла потеря – отсутствует настоящее время. Можно сказать «я сделал» (прошедшее время) и «я сделаю» (будущее время), но нельзя сказать то же самое в настоящем времени. Впрочем, вряд ли это можно считать потерей, ибо в тех языках, где сохранилось совершенное время, например, в английском, выражение І have done означает «я имею сделанным», то есть интересует именно результат действия, а уж к чему он относится, к настоящему или прошлому, не столь важно. Что же касается будущего, то «я сделаю» имеет смысл результата к какому-то будущему сроку, и это важно, хотя по внешним признакам эта форма выглядит как типичное настоящее время глагола, тогда как форма «я буду сделать» не возникла. Тем самым совершенный вид взял практически всю грамматическую нагрузку, (то есть практически ту же культурную функцию), что и исчезнувшее совершенное время, так что в целом язык ущерба не понес.

    Что же касается дательного самостоятельного, то он в русском языке был заменен на придаточное предложение, и от этого язык выиграл: «Поскольку автомобиль стоял в гараже... Благодаря тому, что ни один не остановился...», ибо теперь подлежащее в придаточных предложениях встало в прямой, именительный падеж, а не осталось в косвенном, характерном для дополнения.

    Поэтому мы не можем согласиться с автором статьи в том, что с естественным исчезновением аориста (а А. Старосмысл подозревает в упразднении аориста сознательное деяние и усматривает в одном из злоумышленников переводчика Библии максима Грека) наследие Кирилла и Мефодия было утрачено. Конечно, ничто не вечно под луной, и одни грамматические формы заменяются на другие, однако те функции, которые существуют в культуре, начинают осуществляться в языке иными способами, и если язык находится на высоком уровне своего развития, то никакого ущерба при таких грамматических перестройках не происходит.

    При этом можно привести и иной пример: утраты в русском языке звательного падежа, существовавшего в старославянском (и сохранившегося в современном чешском), например, слово «отец» в звательном падеже принимало форму «отче!». Так, в современном разговорном языке возникла новая форма звательного падежа с опусканием одного-двух последних звуков: вместо «папа» - «пап!», «па!», вместо «мама» - «мам!», «ма!» (соответственно «Маш!», «Свет!», «Тань!», «Володь!»). Именно эта форма маркирует обращение между близкими людьми. Что же касается официальной формы обращения, то, как мы видели выше, для нее характерно называние имени-отчества. Тем самым культурная функция, а именно некоторое выделение собеседника, сохранилась, хотя ее конкретное грамматическое оформление изменилось.

    Заключение

    Изложенный материал приводит к выводу о том, что язык не просто является одним из видов культуры, но что он своими средствами осуществляет ту или иную функцию, бытующую в данной культурной среде. Мы не рассматривали главную, коммуникативную функцию языка, поскольку это потребовало бы гораздо больше места и усилий, однако уже по тому, что было проанализировано, видно, что язык обязательно развивает в себе определенные грамматические категории, которые в той или иной степени реализуют эти запросы культуры. И если раньше, в рамках только лингвистики, предполагалось, что язык служит орудием общения людей, то теперь становится ясным, что он обязательно вписан в человеческую культуру, немыслим вне нее, и, более того, реализуя ее требования, сам становится эталоном культуры. Так, если язык обладает какой-то мелодикой, то примерно те же явления наблюдаются и в народной музыке этого этноса; если собеседника принято как-то выделять при первом обращении к нему, то это же самое мы обнаружим и во внеязыковом ритуале общения, если принято различать события вечные и события приходящие, а также события уже свершившиеся, то они обязательно отразятся и в языке, хотя на разных этапах его развития в разных грамматических формах. Вероятно, не будет преувеличением предположить, что запросы культуры или культурные функции первичны, а языковые средства их выражения (причем не только грамматические в смысле морфологии, но и синтаксические, лексические, фонетические, словообразовательные) – вторичны. Если это так, то открывается интересная перспектива понимания как самой грамматики, так и ее изменения во времени – как приспособления ко все более совершенному исполнению своих культурных функций. Лингвистика, исходя из своих потребностей, уже выделила историю языка, диалектологию и социальную лингвистику, различая изменения языка во времени, в пространстве и в социуме; однако, добыв при этом массу конкретных знаний, она пока развела их по разным лингвистическим дисциплинам, не показав, что все эти формы языка меняются вместе с общей эволюцией культуры и отвечают, прежде всего, потребностям культуры каждого конкретного этноса. Выяснить эти зависимости более подробно и должна лингвокультурология, которая, видимо, и раскроет особенности западных и восточных языков, и ряда азиатских, через призму различия в их культурах.

    Литература

    1. Реформатский А.А. Введение в языковедение. Пятое изд. серии «Классический учебник», М., 1999
    2. Ивановский М.Я. Язык и культура. К увязке лингвистики с общественными науками. Владикавказ, 1928
    3. Воробьев В.В. Лингвокультурология. Теория и методы. М., УДН, 1997
    4. Гумбольдт фон, В. Язык и философия культуры. Пер. с немецкого. М., 1985
    5. Ломоносов М.В. Российская грамматика // Хрестоматия по истории русского языкознания. М., 1977
    6. Толстой Л.Н. Война и мир // Л.Н. Толстой. Собрание сочинений в 12 томах. Том 3. М., 1984
    7. Мухин К.Н. Введение в ядерную физику. М., 1965
    8. Лобашев М.Е. Генетика. Л., 1969
    9. Ильюченок Р.Ю., Гилинский М.А. Конструкция и медиаторы ретикуло-корковых связей. Л., 1971
    10. Крейчи В. Мир глазами современной физики. Пер. с чешского. М., 1984
    11. Русская разговорная речь. Фонетика. Морфология. Лексика. Жест. Под ред. Е.А. Земской. М.,1983
    12. Архангельский областной словарь под ред. О.Г. Гецовой. Вып. 1. М., 1980
    13. Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. М., 1970
    14. Старосмысл А. Беседа с Богом при помощи аориста. Какое наследие мы получили от Кирилла и Мефодия и что с ним произошло // Независимая газета ?религии, № 5, от 29.05.1997

Комментарии:

ognivo
30.09.2009 22:09
Хоть убейте меня, но именно такие статьи мне у профессора греют душу больше остальных. Сразу виден масштаб рассуждений, логика и уровень. Вот мне бы такого учителя в свое время, эх!

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову