Интересные этимологии Леонида Николаевича Рыжкова, часть 1

Чудинов Валерий Алексеевич


С Леонидом Николаевичем Рыжковым я знаком с конца 80-х годов. Он тогда был учёным секретарём общественной организации «академия нового мышления», и выступил с весьма зажигательной речью на одном из заседаний группы, куда я был вхож. Постепенно мы познакомились, он оказался интересным человеком.

Оглавление:
  • Леонид Николаевич Рыжков.
  • Предисловие.
  • Введение. Корней исток, начало всех начал.
  • Глава первая. Вехи.
  • Веха первая. Что такое праязык, и почему его все ищут.
  • Веха вторая. Русский язык в зеркале индоевропеистики.
  • Веха третья. Алфавиты, слоги и силлабарии.
  • Глава вторая. Законы слова вещего.
  • Второе наблюдение. Заглавные гласные.
  • Третье наблюдение. Трёхбуквенные корни русского языка.
  • Четвёртое наблюдение. Крушение пантеонов, или чьи боги главнее.
  • Обсуждение.
  • Заключение.
  • Литература.
  • Комментарии
  • Леонид Николаевич Рыжков.

    Рис. 1. Леонид Николаевич Рыжков в мае 2010 года

    Именно он меня вновь заинтересовал проблемами русского языка, которыми я занимался еще в аспирантские годы, особенно в 1975 году. А он постепенно накапливал статьи и в конце концов издал монографию [1], которая и будет предметом моего рассмотрения. Книгу он мне подарил с дарственной надписью: «Глубокоуважаемому Валерию Алексеевичу Чудинову на добрую память от автора в день презентации его книги с чувством восхищения организованностью и работоспособностью.

    Рыжков, 17. 12. 2002 года». – Речь шла о моей книге [2], так что мы, так сказать, обменялись любезностями: я ему подарил свою книгу, а он мне – свою. Как-то странно осознавать, что с тех пор прошло уже 15 лет, и что последние лет 5 мне о Леониде Николаевиче ничего не известно, поскольку поменялся круг наших общих знакомых.

     

    Рис. 2. Обложка книги Л.Н. Рыжкова

    Предисловие.

    «Эта книга о русской древности и о русском языке. О его давних тысячелетних корнях. О его праистории и следах на древнейших пепелищах и исторических памятниках. И о его культурной силе» [1:4]. – Прекрасно сказано!

    И далее: «Известно, что язык – один из главных стержней нации, то есть, та духовная территория, на которой народ чувствует себя сильным и стойким. Потеря языка – невосполнимая потеря. Поэтому сейчас, когда под влиянием «медных труб» у молодежи начали появляться чуждые нашему языку ударения и акценты в повседневном разговоре – акценты и звуки, обычно свойственные стадии одичания, нгачали возвращаться даже носовые гласные, характерные для наиболее мрачных периодов нашей истории, чувство боли за наш русский язык становится всё острее.

    Но наше удивительное время подготовило всем сразу необыкновенный и всеохватывающий сюрприз. В ближайшие десятилетия во многих странах почти одновременно и среди всех без исключения наций произойдёт взрыв переосмысления культурной человеческой истории, особенно языковой, и национальных приоритетных понятий. Многие нации испытают шоковые потрясения и даже катастрофы идеологий» [1:6-7]. – Что касается национальных приоритетов, то Рыжков прав: во всех бывших союзных республиках, которые нынче стали независимыми государствами, нации стали приоритетными понятиями. Так, мы помним и лозунг «Грузия для грузин» при Гамсахурдии, и обязательную запись «татарин» в паспорте Татарстана, и запрет говорить по-русски сначала в Западной Украине, а теперь и почти на территории всей Украины. И только в России государственным учреждениям считается нескромным называться «русское». Как в своё время не было ни компартии РСФСР, ни соответствующей АН РСФСР. В советское время боялись только русского национализма, а, например, на украинский смотрели не только сквозь пальцы, но даже как бы с удобрением. И теперь с сожалением понимаем: за что боролись, на то и напоролись!

    «Обычно переломы мировоззрения наций связаны с элементами национального самопознания – с языкознанием, фольклором или мифологией, с наукой лингвистикой и ролью языка в развитии и сохранении сознания людей. Поэтому ключевым здесь является интерес к древним свидетельствам о своей нации и своём языке. Лучше всего можно понять этот процесс переосмысления именно сейчас, когда за последние десятилетия политическое использование сравнительного языкознания и религиозных оснований культуры уже изменили карту Европы и Азии, раскололи государственные образования, разрушив идейные конгломераты национальных и наднациональных идеологий и, часто вопреки экономическим интересам, бросили целые народы навстречу неопределённости и хаосу» [1:7-8]. – Замечу, что лингвисты часто указывают на то, что русский язык является языком межнационального общения, что он играет важную роль в национальном становлении русских людей и в приобщении их к великой русской художественной литературе, однако на то, что русский язык имеет уровень идеологии, а сравнительное языкознание, напротив, является мощным политическим инструментом для крушений наднациональных идеологий и тем самым для крушения мощных государств, мне приходится читать едва ли не впервые.

    Замечу также, что лингвистика русского языка (русское языкознание) развита неплохо, русская фольклористика – хуже, а русская мифология не преподается ни в школах, ни в вузах, и даже в Академии славянской культуры ее ввели по моему предложению, да и то под именем «славянской мифологии», хотя именно русская была предком всех видов и разновидностей славянской.

    Леонид Николаевич приводит ряд конкретных примеров, однако я хотел бы остановиться на примере Украине и Белоруссии: «Языковые особенности этих ветвей общеславянской лексики будут рассмотрены ниже, однако национал-сепаратистские «медные трубы» раскалывали нашу восточнославянскую общность, базируясь именно на языковых аргументах. А основная пропаганда велась против «имперского» русского языка. И здесь идейно продолжился гитлеровский нацизм с прославлением «трубами» «героев»- «бандеровцев», запятнавших нацию соучастников нацистских преступлений против русского украинского и белорусского народов. И здесь сотрудничество с нацистскими поработителями стало «правым делом», «историческим» идеализмом и политической платформой всех «незалежников»-сепаратистов.

    «Медные трубы» сейчас продолжают воплощать гитлеровский планы, сорванные нашими народами в Великую Отечественную войну» [1:15-16].

    Удивительно, насколько прозорливо это было сказано еще 15 лет назад, когда между Россией и Украиной еще сохранялись братские отношения!

    В конце данной главы автор приходит к ряду выводов. «Во-первых. Во всех лингвистических аргументах национал-исключительного соблазна фигурирует ссылка на праязык индоевропейской (арийской) общности, языковая близость к которому является желанным признаком древности нации и расовой чистоты в нацистском смысле этого термина … Следовательно, в первую очередь необходимо выяснить суть термина и познакомиться с праязыком, то есть, с признаками, по которым устанавливается родство языков и приоритетность какого-либо языка по отношению к праязыку, то есть, градации древности» [1:16]. – Вывод совершенно верный, поскольку сам праязык веден чисто теоретически, без привлечения реальных документов соответствующей эпохи.

    «Во-вторых. Необходимо также научиться ориентироваться и в признаках древности языков, а в первую очередь, разобраться с древностью старинных языков – латыни, древнегреческого, санскрита. Для этого следует научиться понимать малопонятную специальную терминологию, которая пестрит греческими терминам (морфология, ономастика, топонимика, фонология), с разделением языков на письменные и бесписьменные, на исторические и доисторические этапы развития каждой нации, каждого языка, ориентироваться в признаках древности и соответствия письменностей и языков» [1:16-17]. – Здесь, по сути дела не один пункт, а несколько. Вторым пунктом, действительно, можно признать проверку древности тех языков, которые в академической лингвистике признаны древними. Что касается проблемы письменных и бесписьменных языков то это проблема, скорее не лингвистики как основной науки, а такого ее раздела, как социолингвистика, ибо у общества может и не возникать проблема получения письменных источников, особенно в наши дни. Я эту проблему хорошо знаю, поскольку преподавал не просто социолингвистику, но и такой ее раздел, как так называемые «малые языки».

    А вот проблема исторического и доисторического состояния зависит от смежной науки – археологии. Если найдены письменные документы – это историческая эпоха, если нет – доисторическая. Но эти рамки постоянно меняются по мере развития науки.

    «В-третьих. Следует понять, почему в нашей стране, которая всегда славилась выдающимися лингвистами (Потебня, Щерба, Трубецкой, Срезневский, Трубачёв, Топоров, Михельсон, Степанов, Откупщиков) столь поздно происходят процессы языковой идентификации национального самосознания» [1:17]. – Проблема национального самосознания, связанная с национальной культурой вообще и с языком как частью национальной культуры – это, на мой взгляд, вообще не проблема лингвистики, и даже не проблема социолингвистики, а чисто социальная проблема.

    Автор продолжает: «Почему наша «интеллигенция» удовлетворилась третьестепенной ролью славянских языков, их поздним историческим «появлением», несмотря на многочисленные признаки обратного» [1:17]. – Полагаю, что дело здесь не столько в развитии лингвистики как науки, сколько в том, что как правящая элита царской России, так и Советского Союза, а также интеллигенция формировалась не вполне из славянской и русской среды. Было очень мощное влияние немецкого родства у царствующих и правящих особ и их окружения, французского шарма и еврейского профессионализма. Опять-таки, это скорее проблема политологии – почему интеллигенция предпочитала западную науку и образ жизни, а не отечественные.

    «В-четвертых. Необходимо выявить понятийные вехи, на которых строится структура современных лингвистических представлений и «дерево языков», а также убедительно показать причины, по которым эта структура представлений нуждается в настоящее время в серьёзных изменениях» [1:7]. – Это – задача истории языка, причём весьма сложная. Не уверен, что у автора хватит материала для решения этой проблемы.

    «В-пятых. На основании ответов на предыдущие вопросы необходимо определить подлинное место русского и славянских языков в системе индоевропейских языков, найти положение их на новом «древе языков» и, хотя бы ориентировочно, попытаться обосновать грамматические законы прадревнерусского письма. Необходимо выяснить, действительно ли славянская языковая общность появилась «столь поздно», что позволяет некоторым «спецам» относить дописьменный «общеславянский» язык лишь ко второму веку новой эры, в то время как праславянский язык может быть отнесён к третьему-четвертому тысячелетию до новой эры, или уже есть факты, которые противоречат этому предположению» [1:17-18]. – По сути дела пятая задача является одной из проблем четвёртой. Однако, как я уже сказал выше, необходимо найти и прочитать древние тексты, чем автор, насколько я знаю, никогда не занимался.

    «Перечисленные выводы содержат одновременно краткий список вопросов, на которые наша книга пытается ответить в сжатой и схематичной форме, поскольку поставленные проблемы нуждаются в более полном и обстоятельном изложении» [1:18].

    На мой взгляд, изложены очень важные проблемы, для ответа на которые, возможно, не хватит даже творческого периода жизни, отпущенного судьбой одному исследователю. Однако они являются прекрасными ориентирами, на которые следует оглядываться не только одному Рыжкову. – Что ж, посмотрим, насколько он сам смог решить эти проблемы.

    Введение. Корней исток, начало всех начал.

    «Первоначально вариант этой книги «Голос древней отчизны» планировалось издать еще в 1994 году совместно с книгой профессора Чудинов В.А. «Славяне. Письмо и имя. Том 1. Поиски древнего славянского письма» и книгой И.Е. Петрунина «Система праславянских слоговых знаков». К сожалению, проект не состоялся. Более того, по имеющимся у меня сведениям, рукописи работ не сохранились. Ряд параграфов книги В.А. Чудинова остался целым в компьютерном варианте, и автор, обладая изумительной работоспособностью, восстановил во многом ее материал и почти полностью издал свою книгу в прошлом году» [1:20]. Действительно, сначала я планировал издать свою монографию в «Академии нового мышления», где даже со стороны Академии прозвучало предложение издать ее не только на русском языке, но также на английском и испанском. Однако в 1993 году в здании академии случился пожар, большинство компьютеров вышло из строя, а через год Академия закрылась. Мне пришлось начинать всё сначала.

    Глава первая. Вехи.

    «Основная причина, по которой в языкознании трудно отвечать на вопросы истории наций, заключается в очень сложном переплетении противоречивых школ и идей, которые определяют развитие отдельного языка, взаимоотношения выделенных языковых групп, их возможное взаимовлияние или вопросы происхождения, эволюции и деградации языка в целом» [1:22]. – Я полагаю, что многие проблемы языкознания возникают из-за того, что для выводов по истории языка исследуется слишком небольшой массив письменных документов. Эта скудность исходных источников обусловлена многими причинами: неверной парадигмой о соотношении древности разных языков, которой руководствуются археологи, которые по этой причине неверно атрибутируют и датируют документы, ставя эпиграфистов перед сложной задачей прочтения письменных первоисточников не на том языке, на котором они написаны. А самих эпиграфистов крайне мало и они, выступая против справедливой критики таких чтений, покрывают друг друга, «чтобы не пропасть поодиночке».

    И далее Рыжков поясняет свою мысль: «Например, сторонники «трудовой теории», так же, как и «марристы» – сторонники Марра – никак не приемлют идеи праязыка, в то время как индоевропеистика мало привлекает историко-археологические исследования материальной культуры (за исключением «истинно-арийских вех»), а материальной археологией большей степени увлечены «трудовики», подлинные же «логосисты», т.е. сторонники божественного происхождения языка, вообще игнорируют историю и связи материальной культуры, ориентируясь на письменные памятники древних «божественных откровений», надеясь в них найти ответы на все вопросы языкознания» [1:22]. Правда, все эти направления существовали в разное время и в разных политических системах. И далее кратко излагается суть этих взглядов.

    «Русский язык, например, по взглядам замечательного лингвиста В.П. Мельникова, действительно деградирует сейчас в сторону более простого английского, и не только потому, что мы усвоили через печать в массовом порядке жаргон «одесских джентльменов», в просторечии именуется «урками» (который является упростительной калькой со сленгов лондонских и берлинских трущоб), но и потому, что русский язык снижает в настоящее время степень своей высокоорганизованности в силу понижения общего культурного уровня интеллигенции и ее языковой организующей роли. Кроме того, в стране по ряду причин уменьшается и этнический процент великорусской нации, что по данным всех школ не может не сказываться на общем уровне языка» [1:24-25]. – Это правильное наблюдение. Мы отошли от советского образования уже на первых ступенях существования «демократической России». А позже под влиянием «эффективных менеджеров» наш уровень понизился еще сильнее. Но тенденции уже были понятны.

    «Учитывая отмеченные сложности формирования единой точки зрения, дальнейшее изложение мы построим по форме «опорных вех», к вызывающих сомнения, обозначив те отклонения и те новые факты, на которых можно строить дальнейшее развитие взглядов на славянские языки» [25]. Что ж, посмотрим, насколько автор выдержит свои планы.

    Веха первая. Что такое праязык, и почему его все ищут.

    «История вопроса о появления термина   п р а я з ы к такова: В XVIII веке европейские учёные познакомились с памятниками древнеиндийской письменности (Веды), самые давние из которых создавались почти 3-4 тысячи лет тому назад. Возраст, даже спорный, этих памятников явился причиной того, что родоначальником всех европейских языков стали считать не латинский, древнегреческий или древнееврейский (как до этого принимали некоторые учёные и как продолжают до сих пор излагать многие популисты), а древнеиндийский язык Вед (санскрит). Действительно, в нём находили много общего с древнейшими языками Европы (древня латынь, древнегреческий), и именно обращение к этим общим чертам прежних и новых европейских языков привело позднее к созданию научного языкознания, научной этимологии, палеолингвистики» [25-26]. – Правда, тут Рыжков цитирует работу [3]. Соглашаясь с этим тезисом в целом, отмечу, что совершенно не анализируются причины такого выделения древних языков ни до XVIII века, ни после него. А между тем, причина лежит на поверхности: В расцвете средних веков, когда Рим победил Русь Рюрика, древними объявили язык победителей, то есть, язык Западной Римской империи (латынь) и язык Восточной Римской империи, Византии (древнегреческий). Позже, по мере увеличения капитала ростовщиков, которые преимущественно были евреями, и по мере попадания ряда королевских династий Европы в долговую кабалу древним стали признавать также и иврит. Уже с конца XVII в. и особенно в XVIII в., ознаменовавшемся развалом империи Моголов, англичане явно стали выходить на первое место среди колониальных держав в Индии, оттеснив и всех тех, кто претендовал на наследство Моголов в самой этой стране. Так что Британская империя, которая в XVIIIвеке стала претендовать на первой место среди морских держав, решила поддержать древность языка своей будущей колонии.

    На первый взгляд, совершенно непонятно, какое отношение политика имеет к лингвистике. И действительно, ни произношение дифтонгов, ни формы глагола, ни способ построения сложносочинённых и сложноподчинённых предложений никак не связан с политикой. Но вот древность языка – это единственное осязаемое свидетельство древности народа, а древность народа – это условие (при прочих обстоятельствах) претензии на власть в Европе или даже в мире. Напомню, что политика – это борьба за власть. А для борьбы за власть, как мы знаем, особенно в «демократических» обществах, все средства хороши. Негодяи покупают себе спичрайтеров, которые создают им образ умных, талантливых деятелей, которые всей душой болеют за народ. Иными словами, избирателям показывают некую картинку тех, кого нужно избрать, а на их конкурентов набирается компромат, даже если это подлинные патриоты и самые справедливые люди (в этом случае борьба с ними становится совершенно бескомпромиссной, ибо за ними – правда!).

    Но то же самое и в отношении древности языка. Ее не выводят из научного анализа (методов выявления древности устного языка в наше время не существует вовсе, а методы определения древности письменных документов пока очень неточные), а просто назначают то, что может принести успех тому народу, который считается в Европе влиятельнейшим.

    И если таким народом были римляне, то назначали латынь и древнегреческий древнейшими языками Европы именно они, позже к ним присоединились евреи, затем англичане, которые и внесли в этот список соответствующие добавления.

    Однако можно спросить: а как же быть, если обнаруживаются древние письменные документы какого-то другого народа, например, русского? – Да очень просто: если народ не входит в титульный список, который был оглашен выше, то и его древние документы не могут существовать по определению. То есть, если их находят, то их тут же атрибутируют в соответствии со списком: это нашили латинский, греческий … и далее по списку документ. В XIXвеке список пополнился древнегерманским языком и разновидностью иврита – языком финикийским, и египетским, то есть, языками семитской группы, а также языком древней Месопотамии: шумерским и аккадским. Впрочем, аккадский язык – тоже семитский. А далее, выбирается тактика исследования древних языков: либо чтение реальных текстов, если такие существуют, либо теоретизирование на базе уже отобранных для этой цели не очень древних экземпляров с целью построить правдоподобные гипотезы, чтобы затем эти гипотезы выдавать за «выдающиеся достижения лингвистики как науки».

    «Однако объявление санскрита праязыком было заблуждением» [3] – что было установлено в конце XIX века (вспомним наше предисловие: на этом старом заблуждении построена литовская пропаганда национальной исключительности), однако это не поколебало решимости языкознания искать язык-родоначальник, праязык среди живых и мёртвых арийских (индоевропейских языков)» [1:26]. А я добавлю: просто англичане не слишком сопротивлялись такому положению вещей – ведь Индия всё-таки не Объединённое королевство!

    «Сама же идея праязыка появилась задолго до возникновения индоевропеистики и восходит к божественным, – логосическим (библейской, ведической, конфуцианской) [4] концепциям возникновения языка из единого источника, т.е., к поиску «языка богов», данного людям свыше. Ещё можно встретить труды, в которых этот тезис так и напечатан: праязык – язык богов» [1:26]. Понятно, что любая религия, как одна из ранних форм идеологий, так же заинтересована в объявлении того или иного языка «языком богов».

    «Божественный праязык, исходно данный людям Божественным Духом, служил основой для построения многочисленных языковых «деревьев», где он играл роль начальной части ствола. Языковое многообразие объяснялось расщеплением праязыка на группы (семиты, хамиты, яфетиды) по расовой классификации народов в Библии. Европейские языки относились к яфетическим, но производились от еврейского, особенно письменности, несмотря на то, что еврейский принадлежит к семито-хамитской группе. Это противоречие между идеей и данными науки привело к постепенному увяданию этого вида концепции, но многие ее термины (включая «дерево языков», «яфетология», «исходная финикийская азбука») до сих пор используются в языкознании, особенно после Н. Марра, искавшего всюду яфетические корни, но утверждавшего, что все языки рано или поздно станут яфетическими и тем самым приблизятся к грузинскому, самому яфетическому образцу, представителю самой «древней» кавказской группы языков» [1:26-27].

    Замечу, что согласно Т-О картам, Сем являлся представителем Азии, Хам – Африки, а Яфет – Европы. Однако возникает вопрос, насколько кавказские языки могут считаться яфетическими, то есть, европейскими.

    «В противовес логосическим (божественным теориям) языка возникли теории самопроизвольного и самодвижущегося зарождения, – трудовая (Энгельс) и творческая (Гумбольдт, Потебня), опиравшиеся на другие группы языковых фактов – зависимость национального языка от рода занятий нации (земледелие, скотоводство, охота, присвоение, собирательство) и от развития форм мышления» [1:27].

    К сожалению, термин «нация» (который применяется к народам, достигшим уровня капиталистического способа производства) тут использован для народностей и даже к племенам. Понятно, что смена способа производства отражается и на языке, однако племя вполне может перейти в народность, а народность – в нацию. Но язык обслуживает все уровни развития того или другого этноса.

    «Выявленная группа родственных языков Европы и Индии впоследствии стала называться   и н д о е в р о п е й с к о й   [3]. Основная идея У. Джоунза – впервые высказавшего эту концепцию, оказалась весьма плодотворной» [1:27]. И это для меня тоже вполне понятно: идея объединённой Европы, которая в политике не была осуществлена в начале ХХ века, хотя и осуществилась позже, но в наши дни после брекзита, начала показывать признаки разрушения, прекрасно осуществилась в историческом языкознании. И «до кучи» можно было взять и Индию, которая явилась полноценным (для Запада) заместителем России, против древности языка которой и создавались все эти концепции.

    «В начале XIX века усилиями немецких учёных Ф. Боппа и Я. Гримма, а также датчанина Р. Раска и некоторых других лингвистов – на базе сопоставления материала ряда родственных индоевропейских языков – были заложены основы сравнительно-исторического метода в языкознании. Этот метод продолжал разрабатываться на протяжении всего XIX и ХХ вв. и дал толчок к дальнейшему развитию различных областей языкознания [3], в том числе и к историко-лингвистической науке – индоевропеистике» [1:27-28]. Мне понятно, почему лингвисты не замечают этих соответствий, которые, на мой взгляд, лежат на поверхности: потому что в силу разделения наук политология никак не соприкасается с лингвистикой, а две объединённые науки: социолингвистика и этнолингвистика (соединение лингвистики с социологией и с этнографией) не решают политические вопросы. Для этого должна существовать «политлигвистика», которой пока нет. И вряд ли она появится, поскольку она обнажит зависимость лингвистики от политической обстановки в мире.

    Рассматривая два смысла термина «индоевропеистика», Рыжков пишет: «Понятие «индоевропеистика» наиболее оправдывает себя, когда оно непосредственно связано со сравнительно-исторической грамматикой индоевропейских языков, и с индоевропейским языком – источником (праязыком). Поэтому современная индоевропеистика имеет в своей основе исследование регулярных соответствий между формальными элементами разных уровней, соотносимыми в принципе с одними и теми же (или диахронически тождественными, – по-русски – вневременными) единицами плана содержания, а также интерпретацию этих соответствий» [1:28].

    К сожалению, лингвисты очень поверили во всеобщность этих регулярных соответствий. Вместо реальной истории реальных языков предлагается некая модель этой истории, где предприняты немалые усилия обойтись без учёта русского языка.

    Рыжков приводит пример применения сравнительно-исторического метода: «Регулярное соответствие, например, при сравнении английского и немецкого внутри германских языков обнаруживается сопоставление слова бог»: god(англ.) – gott (нем.), то есть, отмечается переход «d» – «t». Если такой переход встретится еще, например, «Хорошо»: «good» [gud] (англ.) – gut (нем.), тогда делается вывод, что и в остальных случаях должно это соответствие соблюдаться. Сравнительное языкознание занимается систематическим выявление таких правил, и при сопоставлении языков вырабатывается совокупность методических признаков для анализа.

    Однако такое сопоставление не отвечает на вопрос: а какое написание из двух (или нескольких) правильное? Почему совершается эта замена? Для этого следует знать источник, из которого пришли в оба языка эти слова, т.е. праязык (если это слово индоевропейское) или язык-наездник (если это слово заимствованное, чужое). И тогда «верное» написание можно считать опорным, если оно ближе к праязыку, а иное – «искажением». И по форме искажения восстановить исторические драмы. пережитые народом, анатомировать этнические процессы смешения» [1:29].

    Я не вполне согласен считать более древнее написание «правильным». Оно просто ближе к исходному. В один эпохи это считается «архаичным», от которого следует как можно скорее уйти, в другие, напротив, «исконным». Опять-таки, иногда хочется найти реальный праязык, тогда как при другой постановке задачи хочется создать его эрзац. С подобным примером я столкнулся, когда научился читать этрусские тексты. Правда, мне пришлось слегка изменить алфавит, и тогда тесты стали н только читаться, но и пониматься, в то время, как академическая этрускология тексты читает, но не понимает. И я понял причину: пара букв читается неверно, а пробелы между словами пишутся произвольно. И этот сочинённый этрускологами эрзац этрусского я назвал «этрускоидом». Боюсь, что под видом «индоевропейского» праязыка нам предлагают эрзац – «индоевропеоид». Ибо ни на какие реальные тексты он не опирается. В своё время такой «древний» язык изобрёл немецкий лингвист Шлейхер, и даже сочинил на нём басню. Но последующее поколение лингвистов с этой реконструкцией не согласилось.

    Так и в данном случае. Единственный реально подтверждённый древними надписями праязык – это русский, но не современный, а древний, который я назвал «русицким». А тот, который был реконструирован по правилам, возведенными лингвистами в ранг закона – некоторым приближением к нему. Ибо всё просчитать невозможно.

    О том же говорит и Рыжков: «Праязык, источник «правильного», – неизвестен, и поэтому индоевропеистика почти не занимается (не может пока заниматься) установлением исторических вех, ограничиваясь поиском «архаизмов», то есть, старых, древних следов в языке. Тем не менее, именно из-за вероятных возможностей установления исторических вех, индоевропеистика и подверглась преследованиям в нашей стране перед войной, поскольку она считалась научной базой гитлеровской расовой теории о превосходстве чистой и древнейшей нордической германской (арийской) расы и противоречила «материализму» «трудовиков» и «марристов» [1:29].  

    Перечислив 6 задач индоевропеистики, Рыжков констатирует: «Развиваясь, наука индоевропеистика пришла к выводу, что в рамках выявленных ею языковых закономерностей, невозможно, оставаясь в методологических границах этой науки, решить ее же основную задачу – восстановить праязык. Необходимы дополнительные сведения» [1:33]. Я целиком и полностью согласен с этим положением, поскольку сам пришел к аналогичным выводам.

    «Существует еще один раздел научного языкознания … Эта теория опирается на группу языковых фактов, показывающих тесную связь материальной культуры (земледелия, скотоводства, охота) с языковыми группами, а, следовательно, и археологических памятников материальной культуры с языком» [1:35]. – И здесь я согласен с автором. Хотя я не отрицаю применения сравнительно-исторического метода, но основой для выявления древнего и древнейшего состояния языка считаю чтение древних текстов. Ибо далеко не всё можно просчитать, опираясь на правила.

    Веха вторая. Русский язык в зеркале индоевропеистики.

    «После исключительных по важности работ А. Срезневского и Мейе [5], вопрос о групповой принадлежности этого вида языков не только не вызывает разных мнений, но и определен так: наряду с германскими языками, славянская группа носит стержневой характер во всей индоевропеистике» [1:37]. – Это положение, к сожалению, мало известно рядовому читателю, поскольку лингвисты не любят на него ссылаться.

    «Русский язык по современным воззрениям имеет своим предком праславянский язык как первооснову всех славянских языков, сложный путь которого от праязыка пока еще толком не определен и спорен. Поэтому задача исследования славянской истории неразрывно связана с поиском или реконструкцией праславянского языка и его связей с праязыком индоевропеистики» [1:37-38]. – Раньше я тоже так думал. Однако, проанализировав несколько тысяч древних текстов я понял, что все славянские языки являлись в свой время только диалектами русского языка, то есть славянские зыки выросли из русского, а не наоборот. Поэтом праславянский язык – это просто другое название древнего русского языка. Тем же русским, но несколько более древним, является и праязык индоевропеистики. Так что мнение Л.Н. Рыжкова несколько устарело.  

    «Начало изучения истории русского языка, как известно, было положено М.В. Ломоносовым (1711-1765), который в своей «российской грамматике» (1755) охарактеризовал некоторые моменты, связанные с историческим развитием русского языка. Ломоносов чётко отграничил русский язык от старославянского и, показав их отличия, отметил, что они могут быть обнаружены в памятниках юридического характера, в деловых документах, где живая речь отражается больше всего. Он сумел определить группу родственных славянских языков и утверждал, что от славянского произошли российский, польский, болгарский, сербский, чешский, словацкий, вендский язык. Вместе с тем, Ломоносов писал, что русский язык ближе к южнославянским, чем к западнославянским, и в известной степени был прав» [1:38].

    Заметим, что Рыжков в данном случае не совсем прав, ибо русскую грамматику изучали и ранее. «В 1594 году в Вильне была издана «Грамматика словенска» Лаврентия Зизания. Она множество раз перепечатывалась: в 1621 в Вильне, а в 1649 году и в Москве.

    В 1619 году близ Вильни была напечатана знаменитая грамматика Мелетия Смотрицкого, которая на многие годы являлась главным учебником церковно-славянского языка. По этому учебнику, в частности, учился Ломоносов.

    Первой грамматикой именно русского языка является вышедшая в 1696 году в Оксфорде Grammatica Russica Генриха Лудольфа на латинском языке. По сути эта была первая попытка создания научного описания русского разговорного языка. В грамматике впервые содержалось указание на различия между старославянским и русским языками, перечислялись особенности русского произношения, приводились образцы склонениясуществительных, прилагательных и местоимений, достаточно подробно объяснялись особенности глагола и приводилась глагольная парадигма. В составе грамматики был краткий русско-латинско-немецкий разговорник, содержащий повседневные фразы, и маленький словарик. Орфография во многом отражала разговорную речь. Однако эта книга по структуре повторяла грамматики старославянского языка.

    Первую попытку систематизировать знания о русском языке и составить русскую грамматику для русских предпринял русский учёный-полимат Василий Адодуров (1709—1780). В своём трактате, написанном им предположительно в 1739—1740 годах, он описывал прежде всего правила орфографии и пунктуации и употребление тех или иных букв, однако в ней содержались некоторые замечания по поводу произношения, склонения, спряжения, синтаксиса. Трактат являлся расширенным вариантом его заметки о русском языке, изданной в 1731 году. Трактат Адодурова был переведен на шведский языкМихаилом Грёнингом и издан в 1750 году. Однако работа Адодурова так и осталось незавершённой и неизданной, и была практически забыта, а перевод Грёнинга был малоизвестен. Более чем через 200 лет научное издание найденной рукописи было предпринято Борисом Успенским. Однако первой печатной русской грамматикой на русском языке была «Российская грамматика» Михаила Ломоносова (1711—1765), опубликованная в 1755 году. В ней впервые со всей полнотой описывался русский язык того времени, впервые фактически устанавливалась норма литературного языка» (Википедия).

    Иначе говоря, Ломоносов издал первую печатную грамматику русского языка. – Далее Рыжков даёт довольно близкую к моим взглядам позицию, критикуя работу [6]: «Дописьменная эпоха – это тот многовековой период истории русского языка, который восстанавливается на основе сравнительно-исторического изучения славянских, индоевропейских и иных языков, а не только на основе данных памятников (конкретно русской кириллической или глаголической письменности), которых от той эпохи не сохранилось». На это Рыжков замечает: «Уже в данном определении содержится противоречие, которое отрезает поиск русских письменных памятников в иных древних знаковых системах и в иных письменных памятниках» [1:40-41].

    Рыжков называет «блестящей» идею Ф. Нейгебауэра «о возникновении буквенных форм письма в результате распада более организованных слоговых форм» [1:41]. К сожалению, Л.Н. Рыжков не познакомился с полным силлабарием руницы, восстановленным мною, и предлагал искать русские архаизмы в ассиро-вавилонских и финикийских источниках [1:41].

    Веха третья. Алфавиты, слоги и силлабарии.

    Здесь высказывается интересное положение: «Академиком Струве было показано, что буквенное письмо существовало в Египте наряду со слоговым, а не как этап его «развития» до «высших» буквенных форм» [1:54]. Действительно, так называемое демотическое письмо древнего Египта было не только слоговым, но и просто развитие руницы, тогда как иероглифическое явилось более поздним переводом латинского алфавита на буквы в виде разных предметов.

    По поводу соотношения русского языка и латыни Рыжков пишет: «Имеются веские доказательства о производном характере значительной части словаря латинского языка из праславянской лексики» [1:57]. Я формулирую это положение острее: ряд латинских слов произошел из более древнего по отношению к латыни русского языка.

    Глава вторая. Законы слова вещего.

    «Буква «Ф» в русском языке «чужая» и ее носители-слова в языке чаще всего заимствованы из иностранных словарей» [1:61]. Далее он показывает, что «Ф» – это искаженный русский звук «П», однако не поясняет, за счёт чего происходит переход «П» в «Ф»: «Если слова заимствованы из латыни, то «правильное» звучание «F» – это «П». Восстанавливая их подлинное звучание (правильное звучание – это выход на праязык, еще не искажённый!), будем часто получать чисто славянское (русское) звучание, совпадающее со смыслом слова:

    FLOT [флот] – ПЛОТ, плотация (всплывание, вместо иностр. «флотация»), плотоводцы, плотилия. В общем: «Летайте самолётами веероплота вместе со своими плотоводцами» [1:63].

    На мой взгляд, соответствие замечено верно (я и сам его давно заметил), однако оно не объяснено. На самом деле, речь идёт о том, что звук «П» произносится с придыханием, что латинскими буквами записывается, как «ph». Иначе говоря, русское слово было заимствовано народом, у которых звук «П» произносился с придыханием.

    Латинское слово «аер» (воздух» Рыжков этимологизирует из русского слова «веер». Однако этот инструмент для обмахивания появился совсем недавно, так что на мой взгляд слово «аер» возникло из слова «ветер».  

    Рыжков продолжает приводить примеры: «FIRST [фё:ст] – первый, первенец – ПЕРСТ – палец руки, один как перст. FLAME [флэйм] – пламя – ПЛАМЯ – не нуждается в комментариях. FAKEL – ПАКЛЯ, не нуждается в комментариях. FRESH [фрэш] – (ПРЕСНый) = ПРЕСН – пресный – не нуждается в комментариях» [1:63]. – В последнем случае Рыжков не заметил переход «С» в «Ш», если «S» произноситься с придыханием, sh.

    Далее: «FILE[файл] – пила, напильник, строй, шеренга, картотека, список – ПИЛа =ПИЛА – не нуждается в комментариях. FLAT [флэт] – плоский ПЛАТо. Таких примеров подобрать можно много, разумеется, не все подряд слова, ввиду сложности происхождения языков, будут подчиняться одному правилу, но сомнений нет, обнаружено одно общее правило для всех языков индоевропейского происхождения – попытка избавиться от чужой буквы F приводит к более древнему слою, ведут к праязыку, и эти слова праязыка оказываются зафиксированными в живых славянских языках» [1:63-64].

    На мой взгляд, одних примеров из английского языка мало. Так, например, аристократический предлог – голландский VАN (Людвиг Ван Бетховен), и немецкий VON(Фон Бюлов), что буквально означает «ИЗ» происходят из русского слова ПАН (господин). Немецкое слово FRAU(жена) – это русское слово ПАРА. Название фирмы ОРИФЛЕЙМ – это русское ГОРИ ПЛАМЯ. Английские ФОМОРСКИЕ острова – это ПОМОРСКИЕ острова. Два слова ФОКУС-ПОКУС передают более позднее и более раннее слова, объединённые в пару. Греческое название ФОРОС есть передача русского названия скалы: ПАРУС.

    А далее Рыжков рассматривает слово «финиш». «Правильное написание этого слова в соответствии с первым правилом праграмматики – «пин» – «pin», если в латыни и французском сохранилось это слово из праязыка, а не является заимствованием из чужого языка, скажем, южнодравидского.

    Русский язык, имея в лексиконе иностранных слов все евроформы слова с «фин» – от «финиша» и «финансов» до «финика» и «Финляндии, каждый со своим чужим несвязанным и отдельным смыслом, в данном случае сохранил ряд родных слов праязыка с исходным пракорнем «пин» – «пинок» – «запинка» – «остановка речи» – «запинание», «пинать», «знаки препинания» (т.е. в подлинном значении «знаков финиша»), с полной сохранностью исходного семантического смысла и полным совпадением по форме, за исключением поздней буквы «F» [1:64].

    Правда, Рыжков не учитывает и иной путь образования того звука, который русские обозначают букво «Ф» - после падения редуцированных на конце слова это оглушенный звук «В», например, БОРОВ [бороф], СЛОВ [слоф], БРОВЬ [брофь] т.д. Сюда же относится и упоминаемое автором [1:67] слово «Финляндия» (от слова «вене [«венеты»]».

    «Вывод из первого наблюдения. Во всех индоевропейских языках действует правило, характерное для русского языка: более древний слой лексики получается, если заимствованное слово с чужой буквой «F» или слово собственной лексики, деформированное этой буквой, восстановить в правильном написании. Именно в этом написании эти слова приобретают форму, более близкую к общеиндоевропейскому праязыку, часто совпадающую со славянской лексикой.

    Следовательно, правило может служить индикатором при анализе древних языков с целью определения абсолютных шкал в языковых изменениях и исторических анализах развития наций. А также служить ориентиром во внутригрупповых и межгрупповых исторических параллелях, и сравнительных языковых сопоставлениях. Базой для сопоставлений должны стать славянские языки, а воскрешение общеславянского праязыка становится первоочередной задачей» [1:67-68]. – Хороший вывод, однако следует заметить, что звук «F» может иметь разное происхождение. Кроме того, автор предлагает вместо сравнительного метода пользоваться чтение древних надписей, чего он, однако, не делает, а вместо этого предлагает воспользоваться сιδεαравнительным методом, реконструируя их звука «F» древний русский (в его терминологии – праславянский) звук «П».

    Второе наблюдение. Заглавные гласные.

    «Если письменностью праязыка была слоговая система, где первичные корневые слоги выражались слогом типа СГС (согласная – гласная – согласная), а в строке для иных понятий писались слогами типа СГ (согласная – гласная), то слова, начинающиеся на гласные, будут нетипичными для индоевропейских языков, т.е. либо заимствованные, либо исказившие свой написание в силу исторических процессов. Для русского языка это известно давно, а на все индоевропейские распространяется впервые (где это видно, чтобы в славянском языке сохранились правила, пригодные для праязыка или для всех индоевропейских языков, ведь он такой поздний?)» [1:68]. – Действительно, когда я начал изучать этрусские надписи, то русское слово ПОЧИЛИ оказалось искаженным не только «акающим» написанием, но и отсутствием первого согласного звука, то есть, было написано «АЧИЛИ».

    «Самое замечательное в слове ιδεα – это то, что его смысл сразу раскрывает весь механизм появления некоторых нехарактерных для индоевропейских языков слов, начинающихся с гласных, в их словарном запасе.

    Привлечем замечательный словарь Михельсона «идеал» – от греческого ιδεα – вид, наружность, образ, от ειδηνι – ВИДеть. Образец воображаемого совершенства, не существующий в действительности.

    Итак, опять точное совпадение с русским языком смысла и формы написания этой группы слов, только в древнегреческом слове не дописана начальная буква «В» за счёт неправильного прочтения первого знака. Корень – «ВИД», как и полагается для слоговой системы письма, трёхбуквенный, остался неизменным и сохранённым в русском языке» [1:69-70].

    К сожалению, Л.Н. Рыжков не стал читать надписи, написанные руницей, хотя именно через него я познакомился с Г.С. Гриневичем, который начал исследование русского слогового письма (но, к сожалению, так и не закончил), и потому не познакомился с особенностями орфографии этого вида письменности. А по орфографии, чтобы прочитать слова, начинающиеся с гласного звука, нужно записать его со слога, начинающегося со звука «В». Но если так, то человек, который не знает русского языка, слово «ВИД» мог бы прочитать и как «ИД». А поскольку греческий язык появился после русского, мне понятно, почему греки прочитали «ВИД», как «ИД».

    Но следующие строки мне показались несколько комичными: «Для перечисленных нами слов получаем: идеология – видеология, идейный – видейный, идол – видол и т.д.: видиллия, видеализм, видеалист, видеальный, видеализировать, особенно красиво звучит – видеализация» [1:70]. Эти гибридные русско-греко-латинские слова являются фантазией Леонида Николаевича. Хотя основная его мысль понятна: показать, из какого русского слова они произошли. Но их смысл уже очень далеко отошёл от русского слова «вид».

    Следующим является греческое слово ελικος (эликос), которое «в соответствии со вторым правилом праязыка должно читаться как слово «великос». Что же оно означает в древнегреческом языке? Великий!! В языкознание полное совпадение – одно из главнейших доказательств. Это слово явно из праязыка, а если это так – то он жив!

    Иерей (Верей) – жрец, Иерея (Верея) – жрица, Иерос (Вероя) – священный, святой, Иера (Вера) – есть даже такой остров. Всё это от слова праязыка ВЕРА. А помните Иерихон? – Это Верона! Нет, не итальянская нынешняя (и древняя римская) Верона, а палестинская Верона, т.е. город Веры с ее мифическими «иерихонскими» (веронскими) трубами, рухнувшими станами, шлюхой Равой, иудейскими шпионами и разрушением города кочевниками – скотоводами» [1:71]. – Прекрасная этимология, только не от слов праязыка, а от русского языка примерно тысячелетней давности (эпохи Рюрика), ибо в Греции находилась масса станов воинов Рюрика.

    Далее Рыжков рассматривает такие греческие слова, как экология, экономика, экологический, экономия со смыслом обитать, жить, обиталище, жилище, устраивать, управлять; эк – дом (не здание, а местопроживание), от русского слова ВЕК – жизнь, период существования [1:73].

    «Второе правило праязыка (о гласных) позволяет вскрывать в индоевропейских лексиконах не только слова с опущенными согласными буквами перед гласными, т.е. слова, спаянные слитно с неопределенным артиклем «Э», «А», «Е» или отрицательной приставкой «а». Особенно много таких слов в испанском и португальском языках: esfera [э-сфера] – (исп.) шар, estadio [э-стадио] – (исп., порт.) стадион, eskala [э-скала] – (исп., порт) шкала, escola [э-скола] – (порт.) школа, escuela [э-скула] – (исп.) школа, estudo [э-студо] (порт) учёба – пока всё это латынь, т.е. известные заимствованные из латыни слова, слитые с артиклем просто по правилу грамматики. Правильное значение слова, – его подлинное латинское прочтение, – получается без приставного артикля» [72-73].

    На мой взгляд, в испанском языке звук «Э» возникает перед сдвоенными согласными как бы в виде некого «подъезда». То есть, это явление достаточно позднее.

    «Вывод. Приведенные примеры показывают, что правило о начальных гласных, полученное из наблюдения над языковыми фактами русского языка, распространимо на все индоевропейские языки как закономерность, то говорит об их становлении из слогового первичного праписьма» [1:75].

    Тут я хотел бы показать, что слоговая письменность дожила до XVвека, хотя возникла десятки, если не сотни тысяч лет назад. Когда-то она обслуживала то, что Рыжков называет «праязыком», однако приведенные им примеры опять относятся к эпохе Рюрика и нескольким последующим векам.

    Третье наблюдение. Трёхбуквенные корни русского языка.

    «Первичные слоги должны иметь не только три буквы в своей структуре для каждого слога, но и выражать самостоятельное слово-понятие, имеющее образное выражение в виде различаемого предмета. Этот предмет и является основой знака или слова. например, если составить перечень слогов, необходимых для начальной букы «Б»: БЫК, БОК, БАК, БУК, БЕС – из них только три слова-слога имеют наглядный изображаемый образ, одно – абстрактное понятие, а «Бук» трудно разделяется с другими изображениями дерева» [1:76].

    На мой взгляд, трёхбуквенный индоевропейский корень, о котором писал еще А. Мейе [5;7] вовсе не принадлежит к первичным открытым слогам, а появляется на более поздней стадии их объединения. То есть (СГ) + (СГ) = (СГСГ), а затем четвертый звук, гласный на конце слова, редуцируется до нуля. И тогда (СГСГ) – (Г) = (СГС).

    Четвёртое наблюдение. Крушение пантеонов, или чьи боги главнее.

    «Еще один ориентир в сложных словесных вавилонских джунглях могут дать изменения в религиозных представлениях в результате взаимодействия и столкновения племён. Особенно это касается состава пантеона и божественных имён. Боги поверженных могут перейти в нечистую силу и стать адскими созданиями, могут соседствовать и вместе править, расширяя пантеон, – и иметь возможность ориентироваться в этих переплетениях, значит получить правильный ключ и для языковых, и для исторических изменений.

    Например, в мусульманский ад и злые духи попали ДЭВы, которые в индуистской религии были богами (асурами), ответственными за определенные участки космоса с тем же названием – ДЭВы. Даже прочтение «Зевс» – искажение более древнего «Дэва», хотя «Зевс» как инолик «Индры» относится к свергателям «Дэва» на небесном троне. При смешении племён, в которых одно и то же божество имело различные функции и мифологию, смешение функций приводило к значительным искажениям пантеонов синтетических наций» [1:78-79]. Здесь Рыжков переходит к религиоведению.

    «Знакомство с наидревнейшим Солнечным пантеоном европейских народов «разоблачает» наличие в их лексиконе слов руны «ЙЕР» – год, по-русски «ЯР», (ЙАР), «ЯРИЛО» – древнее наименование плодородной ипостаси Солнца и Солнечного бога (английское year (яр) – год, немецкое Jahr (яр) – год, скандинавское ear – год, готское jer (яр) – урожай [8]. Только в русском языке осталось имя «ЯР» как мостик к индо-иранскому «SVAR», «VAR», «SUR», «ШУР», «ГУР», «ХУР», «ЖУР», «СУРЬЯ», – целой гамме имён, выражавших самое сакральное, самое тайное имя Солнца – «ШАР», к сожалению, потерявшее в значительной степени своё очарований из-за частого употребления в геометрии» [1:80].

    Замечу, что звук «Ш» в русском языке не принадлежит к числу древних, так что не исключено, что это слово было чем-то вроде «СВАРА». От слова ШАР Рыжков образует слова, «читаемый по ипостасям: ЖАР (жар-птица журавель, шурале), ЧАР, ПАР, ВАР, ЗАР» [1:80]. Честно говоря, я не уверен в этимологии всех этих слов от довольно позднего слова ШАР.

    «В древней Греции, наряду с солнечным Аполлоном, а иногда и тождественно с ним, почитался бог Солнца Гелиос (Helios) … от имени Гелиоса пошли многие известные слова: «элита», «элиос», модный ныне «электорат» и т.д. Главное – это то, что подлинное прочтение этого слова по второму правилу = VE – «Велес», то есть, древнегреческий бог Солнца ГЕЛИОС есть славянский ВЕЛЕС. Элита становится повелителями – ВЕЛИТОЙ – от сохранившихся в славянских языках праязыковых форм «велеть», «веление» и т.д.» [1:81]. – Опять-таки, речь идёт о последней тысяче лет, а не о «праязыковой» форме. Кстати, имя Аполлона я этимологизировал как НА ПОЛО ОН, то есть, это бог, который летал в столицу Аркторуси (Гипербореи) голод Поло, но приставка НА позже потеряла начальный звук «Н». Так что Аполлон скорее представлял Гиперборею, чем наше светило.

    И Рыжков приходит к выводу о том, что «языкознание на чисто языковом материале обнаружило древнейшую ипостась Велеса (Хелиоса, Гелиоса, Йелоса) как тождественную общеиндоевропейскому культу Солнца в образе Гелиоса-Аполлона-Велеса-Белбога-Феба, – божества древних земледельцев, общего для обширных пространств Европы от кельтских Пиринеев и Уэльса (Йельс), до славянских (венетских) зон Иллирии (Сербо-Хорватия), Вострии (Austria), Венетии, Чехии и Словакии, Карпат, древней Греции, Македонии и Болгарии и Младшей Эдды (которые, как ясно из второго правила языка, также следует произносить, как Веды), центральную кульминацию произведения составляет поединок героя-бога громовержца со змеем в Первичных водах и победа над ним» [1:84-85].

    Опять-таки все эти названия относятся примерно к тысячелетней древности.

    На этом я заканчиваю первую часть рецензии на книгу Л.Н. Рыжкова [1].

    Обсуждение.

    С Леонидом Николаевичем мы усиленно контактировали в конце 80-х и начале 90-х голов ХХ века. И все основные идеи, изложенные в этой книге, он мне высказывал еще тогда, по сути дела приобщив меня к более серьёзному изучению русского языка, хотя как любитель я занимался этим еще в середине 70-х годов. Однако с книжкой у него не всё получилось сразу, так что, можно полагать, что в ней дан срез неакадемической лингвистики на конец 80-х годов ХХ века. С этого времени прошло почти 30 лет.  

    Я помню, какое огромное впечатление произвели на меня его откровения: заимствование русской лексики западными языками, близость славянских языков к общеиндоевропейскому, попытка реконструкции некоторых слов праязыка. Могу констатировать, что, подобно тому, как я продолжил начатое П.П. Орешкиным и Г.С. Гриневичем исследование руницы, завершив неполный (точнее выявленный только на треть) его силлабарий, в той же самой степени я продолжил и начатое Л.Н. Рыжковым дело по исследованию древнего и древнейшего русского языка, причём больше в плане выявления и чтения древних текстов (чего очень недоставало Рыжкову), но также и в плане реконструирования древних и древнейших праформ.

    За это время я весьма продвинулся в двух этих направлениях, и теперь могу сделать некоторые замечания, которые пришли ко мне исключительно благодаря накопленному опыту. С основными идеями книги я полностью согласен, однако появился ряд нюансов, о которых я как раз и хочу упомянуть.

    Первое: общеиндоевропейский язык вовсе не является праязыком европейцев. Он является таким же продуктом соглашения результатов кабинетного творчества европейской профессуры, как в своё время придуманный Кириллом и Мефодием так называемый «старославянский язык», отразивший в себе черты разных славянских языков, но не присущий ни одному реальному славянскому народу. Его назначением было вытеснение русского языка из истории Восточной Европы, который там остался со времен Рюрика, поскольку к XIVвеку он был уже надёжно вытеснен из Западной Европы латынью и отчасти греческим. Точно так же общеиндоевропейский язык является равноотстоящим от ряда европейских языков, включая вымышленный старославянский, и языка хинди. Получается, если отбросить вымышленную датировку «от Рождества Христова» в исторических науках язык примерно VIII-IX вв. н.э., то есть примерно тысячелетней давности. А м в это время был русский язык примерно того же лексического состава, что и современный, но с иным смыслом многих слов. Так что «общеиндоевропейский язык» – это попытка обойти русский язык, реально существовавший в то время (древний русский язык), за счёт выявления некоторых правил соответствия между языками (далеко не всех и далеко не полностью выполнявшихся) за счёт придуманного языкового суррогата. При этом формализация языковых законов и применение быстродействующих компьютеров сильно ускорило создание лексического фонда этого эрзаца.

    Второе: праязык у Рыжкова не разделен на этапы ни в абсолютной, ни в относительной хронологии. Иначе говоря, для Леонида Николаевича праязык начинается с коротких слов структуры СГС, которые позже стали корнями полноценных слов, обрастая приставками, суффиксами и окончаниями. Ему не пришло в голову, что сами суффиксы и приставки (а в ряде случаев и окончания) имеют структуру открытого слога СГ, то есть, сохраняют структуру более раннего этапа, являясь архаикой для современных корней. А пракорни имели такую же структуру СГ, как и аффиксы (суффиксы и префиксы).

    Но тем самым праязык распадается на четыре этапа: 1) все слова имеют структуру открытого слога СГ, 2) появляется дифференциация слогов на смысловые (которые становятся пракорнями) и служебные (которые можно назвать прапредлогами и прапослелогами), 3) пракорни СГ сливаются в корни промежуточного типа (мезокорни) СГСГ, а служебные слоги становятся промежуточными аффиксами, которые могут быть написана по-старому раздельно, или через черточку, а могут быть написаны и по-новому, слитно (впрочем, если тексты были написаны без пробелов между словами, то этой проблемы не существовало), и 4) пракорни, теряя последний гласный звук, превращаются в корни (вместо структуры СГСГ появляется структура СГС), а служебные слова окончательно склеиваются с корнями, образуя предлоги, суффиксы и окончания. И для ЛН. Рыжкова праязыком считается последняя, 4-я стадия развития древнейшего языка.

    С точки зрения такой 4-этапной схемы развития слоговая письменность появляется уже на первом этапе, где каждый слоговой знак (силлабограф) передаёт звучание реального слога. Но какое именно, Рыжков не стал исследовать именно потому, что не попытался работать с силлабарием, выявленным Г.С. Гриневичем (очень неполным, но уже отражавшим некоторые фонетические закономерности).

    Третье: Из анализа силлабария руницы становится ясно, что существовал еще более ранний этап мало различаемых слогов, который можно считать нулевым.  

    Говоря о нём более подробно, заметим, что в рунице отдельные гласные звуки вообще не различались (для них силлабограф представлял собой вертикальную палочку I). А гласные внутри слогов имели противопоставление: «гласные после мягких согласных» (более древние) и «гласные после твёрдых согласных» (более молодые). Кстати, во всех более молодых по сравнению с русским языком западноевропейских языках мягких согласных с каждым веком становится всё меньше. Та же тенденция прослеживается и в славянских языках.

    Иное дело – согласные звуки. Одни из них различались хорошо (взрывные, сонорные), другие сохраняли одинаковое написание для тех звуков, которые мы сегодня различаем. Так, наибольшей детализацией отличались силлабографы, начинавшиеся с согласного звука «В», что и было отмечено Рыжковым как одно из правил для отыскания русских слов. И напротив, одни и те же графемы применялись не только для свистящих и шипящих, например, для З и Ж, но и для аффрикат Ч и Ц, а также для целых трёх звуков Г, К и Х. Если звуки Г и К для нас являются звонким и глухим звуками одного и того же места образования, то Ги Х могут составлять пару только в том случае, если Г является не взрывным, а фрикативным звуком. Но в нулевом этапе такие тонкости не различались.

    На первом этапе, когда стали появляться слоги с усечённым последним гласным, что явилось результатом редукции, возникает специальный «знак отмены гласного», который в индийской графике называется «вирам», и который помещается рядом (правее и ниже) и о наличии которого сообщал еще Г.С. Гриневич. Но если в результате редукции отмирает первый согласный звук, то для сохранения качества гласного звука ставится силлабограф с «немым» согласным В, который не произносится. По его функции его можно было бы назвать «антивирам». И если с вирамом всё ясно, то с антивирамом дело выглядит много запутаннее, поскольку не всегда ясно, когда звук «В» произносить следует, то есть, когда данная графема является силлабографом, а когда нет, то есть, когда она выступает, как антивирам. Но такова орфография руницы.

    Четвёртое: к большому сожалению, хотя Л.Н. Рыжков неоднократно призывал читать древние русские тексты, сам он этому мудрому совету не последовал. Да и я выявлению этих древних текстов потратил около десяти лет, снимая копии (чаще всего –перерисовывая) рисунки древних артефактов из работ археологов (эти книги я получал в читальный зал Центральной исторической библиотеки Москвы в 90-годы ХХ века). Я тогда считал, что наиболее древние тексты были написаны руницей, которую я и искал. Найденных текстов мне хватило на две монографии, однако в процессе работы я обнаружил, что основная масса этих текстов приходится вовсе не на древность, а на XII-XIVвв. н.э., и они вовсе не сакральные, а принадлежали патриотически настроенным ремесленникам, которые сопротивлялись натиску сначала латиницы, и греческой письменности, затем глаголицы и кириллицы, идущих от христианской церкви. Но в XVвеке н.э. единственным городом, где сохранилась руница, оставался Великий Новгород. Зато более поздняя в смысле этапа возникновения буквенное письмо «руны Рода» мне попадалось довольно часто, причем наряду с текстами, написанными руницей (рунами Макоши). Так я понял, что руны Макоши, из которых Кирилл и Мефодий создали в XIVвеке н.э. кириллицу, существовали задолго не только до кириллицы (являясь докирилловской письменностью), но и до «общеиндоевропейской письменности», которую некоторые исследователи связывали с письменностью сербского местечка Винча (Мария Гимбутас, которая из этой смеси рун Макоши и Рода ухитрилась опубликовать только лигатуры, которые, разумеется были мало похожи как на силлабографы, так и на буквы).

    Кстати, замечу, что первые берестяные грамоты Великого Новгорода, открытые А.В. Арциховским в 50-е годы ХХ века, были с некоторой неприязнью встречены лингвистами, поскольку показывали очень высокую бытовую грамотность русских людей, начиная с X века, хотя основная масса грамот приходится на более позднее время.

    Пятое: труд Л.Н. Рыжкова не мог учитывать мои достижения последних лет. А тут события оказались весьма интересными: сначала я открыл существование датировки летоисчисления по Яру Рюрику, потом на его основании понял, что древний Рим и древняя Греция были искусственно отодвинуты вглубь истории, чтобы выглядеть как страны старше их противника – Руси Рюрика, хотя во времена Рюрика они говорили и писали по-русски, наконец, оказалось, что многие берестяные грамоты, египетские папирусы, китайские шелка и европейские пергамены наряду с явными текстами после Х века имеют более ранние неявные тексты IXвека, выявляемые усилением контраста изображения. Особенно интересными оказались металлические пластины и книги, которые я исследую последние полгода. Эти исследования показали, чо во времена Рюрика на Руси существовала не просто грамотность (как в городах, так и в сельской местности), но и огромная литература (в виде пластин и книг на свинце, бронзе, серебре и золоте). И если сравнивать русский язык этих произведений, то, как выясняется, он существовал до придуманного «общеиндоевропейского», то есть, как раз и соответствовал тому понятию «праязыка», которое мы встретили в монографии Л.Н. Рыжкова.

    Заключение.

    Книги, подобные работе Леонида Николаевича [1] являются не просто фиксацией определенных лингвистических знаний своей эпохи, в данном случае – достижений западноевропейской лингвистики, умноженной на результаты советской археологии и анализ берестяных грамот [9]. Она служит путеводной звездой для дальнейших исследований глубин русского языка в отношении строения его слов, его влияния на лексику европейских языков и в направлении изучения русского праязыка.

    Литература.

    1. Рыжков Л.Н. О древностях русского языка. – М.: «Древнее и современное», 2002. – 368 с., ил. – Тираж 10 000 экз. 

    2. Чудинов В.А. Загадки славянской письменности. – М.: «Вече», 2002. – 528 с.. – Тираж 7 000 экз. 

    3. Откупащиков В. К истокам слова. Рассказы о науке этимологии. Книга для учащихся. –М.: Просвещение, 1986. – 178 с. 

    4. Рождественский Ю.В. Лекции по общему языкознанию. – М.: ВШ, 1990. 

    5. Мейе А. Общеславянский язык. – М.: ИЛ, 1951 

    6. Иванов В.В. Историческая грамматика русского языка. – М.: Просвещение, 1990

    7. Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. – М-Л.: СОЦЭКГИЗ, 1938. 

    8. Платов А.В. Руническая магия. – М.: Менеджер, 1995. – 144 с.

    9. Зализняк АА. Древненовгородский диалект. - М.: 1995. Школа «Языки русской культуры».  - 720 с. 

Комментарии:

Дмитрий
20.04.2017 20:04
Здравствуйте,Уважаемый Валерий Алексеевич! Простите, что немного не по теме. В Удмуртии оказывается есть населенный пункт, который называется "Яромаска". Когда я своим коллегам неоднократно рассказывал о Ваших исследованиях, они слушали меня со скепсисом. Сегодня, после того, как я представил им явное подтверждение Ваших исследований в виде названия никому неизвестного поселка в Удмуртии, на лицах было изумление. Пошел трудный процесс осмысления. Ведь так просто, не читая Ваши труды, не разберешь, что это значит- "Яромаска". А ведь я им объяснял, кто такой Яр, и что значит "маска". Не верили. Точно так же, когда во Псковской области мы проезжали мимо населенного пункта "Мароморочка", они удивились странному названию поселка. Я объяснил коллегам, кто такая Мара, ну а вторая часть сложносоставного слова - "морочка", я предложил истолковать им самим (морок,мор, и т.д.). И тоже люди удивлялись. Откуда сведения? Ведь если не объяснить, то название кажется абракадаброй. Кто назвал, почему? Русское ли название? Удачи Вам в исследованиях!Здоровья и долгих лет!

Оставьте свой комментарий


Закрыть

Задать вопрос В.А. Чудинову